Тори плелась впереди, кое-как светя нам фонарем и все еще плача. Ее путь отмечали темные пятнышки на мостовой – то были слезы, лившиеся из ее глаз, – и я шла за ней словно по следам. Шла и думала, что идет, горько рыдая, милая девочка, которая недавно хладнокровно пыталась утопить в пруду ни в чем не повинного енота. Но зачем? Похоже, Тори были не по нраву другие привязанности Руперта. Не поэтому ли он убил ее в конце концов? Какого рода отношения были у этих двоих? Мне очень хотелось спросить Тори напрямую, но я понимала, что она вряд ли мне ответит.

Тори проплакала всю дорогу – горько, как ребенок, с подвываниями, не закрывая толком рта, и я боялась, что она разбудит кого-нибудь из местных жителей. Лицо ее было мокрым от слез, глаза припухли. Дорога до врача показалась мне очень и очень долгой.

Наконец мы все-таки пришли. Перед нами высился настолько старый особняк, что едва ли не содрогался от малейшего дуновения ветра. Собственно, этому строению куда больше подошло бы определение «лачуга» или «развалина», но я мысленно назвала его особняком по привычке. Ведь все доктора, которых я знала, были дворянами, а дворянам полагалось жить соответствующе.

Никакого палисадника или даже крыльца у этого здания не было, поэтому мы вынужденно подошли к двери и постучали в нее. Впрочем, дом выглядел настолько неприглядно, что я сомневалась, живет ли в нем кто-нибудь.

Но нам открыли. В ответ на торопливый стук Тори вышел высокий, жилистый и мрачный старик. Спина его, впрочем, была прямой, как у юноши, а глаза смотрели пронзительно и ясно. Он пригладил длинной ладонью седые патлы и раздраженно произнес, с неприязнью оглядывая нас:

– Кого еще принесло в такое время?

– Его высочество сильно болеет, – пролепетала Тори.

Старик фыркнул:

– Еще чего, высочество! Как будто мамка и впрямь прижила его с императором!

От его грубой реплики кровь бросилась мне в лицо, и я опустила голову, скрывая пылающие щеки. Старик немедленно повернулся ко мне.

– А это еще кто? – неласково спросил он.

– Здравствуйте, – вежливо сказала я, поднимая голову. – Ларриет Изабель де Белуа, фрейлина ее высочества, к вашим услугам.

– Смотрю, – сварливо сказал старик, адресуясь к Тори, – ты с собой привела цирк и всех его клоунов?

Я снова покраснела, теперь уже от гнева, и слова «Да катись ты куда подальше со своей помощью!» едва не сорвались с языка, но в последний момент я смолчала. Сейчас этот человек был нашей единственной надеждой. Однако меня поражало, как врач может быть настолько груб, когда к нему под руки привели пациента и этот пациент едва дышит!

Тем временем жилистый старик подхватил Руперта, внес его в комнату и небрежно положил – точнее, почти швырнул – на какую-то широкую лавку, заваленную тряпьем, в которой с трудом угадывалась кровать. Под весом принца – каким бы малым он ни был – доски кровати застонали так, словно были нарочно подобраны из гнилого дерева.

– Так, – проворчал старик, склоняясь над бесчувственным Рупертом и цокая языком. – Кто-то, я смотрю, переборщил с черной магией.

Я тяжело вздохнула, гадая, неужели этот грубый коновал действительно сможет помочь принцу? Не напрасно ли мы его сюда привели? Ведь медицина – подлинная медицина, а не всякие знахарские травки и заговоренные нитки – была искусством очень дорогостоящим. Ей обучались лишь те дворяне, которые могли позволить себе посвятить годы этой науке. Кроме того, для обучения требовалось сострадание, чтобы стремиться помогать людям, и, разумеется, тугой кошелек, позволяющий покрыть все траты. Когда подобные люди становились лекарями, их услуги стоили очень дорого – почти как вода из священного источника Болгорвадиуса. И жили эти лекари, как правило, в большом достатке. А этот старик?

«Сколько живу, не встречала ни одного нищего врача», – хмуро подумала я, глядя на лекаря, склонившегося над Рупертом. Тот же, в свою очередь, обернулся, словно спиной почуяв мой взгляд, и сердито ткнул в меня пальцем.

– Ты что тут стоишь как засватанная? – резко спросил он, сводя кустистые брови на переносице. – Проваливай в сени!

– Н… нет, – пусть и заикаясь, твердо ответила я.

Старик сердито поморщился и вдруг чем-то неуловимо напомнил Руперта – выражением лица, общей аурой высокомерного раздражения, которая, казалось, пронизывала всю его статную фигуру.

– Что? – брюзгливо переспросил он.

Я стиснула кулаки и храбро ответила, глядя ему в глаза:

– Я хочу видеть, как вы будете лечить его высочество.

Старик распрямился и осуждающе ткнул в меня пальцем:

– Думаешь, я съем его, что ли?

Я боялась, что он сейчас меня ударит – с него бы сталось, – но стиснула зубы и не отступила. В конце концов, не только этот старик, но и Тори могла чем-то навредить Руперту. После случая с енотом я уже ни в чем не была уверена и оставлять принца с ней наедине не решалась. Ирония судьбы заключалась в том, что из нас всех именно у меня было больше всего поводов вредить Руперту. Однако только я, похоже, пеклась о нем пуще остальных.

– Простите, если обидела вас, – вежливо сказала я старику. – Но я фрейлина его величества, и заботиться о его безопасности – мой долг.

– Зачем ты притащила сюда эту городскую сумасшедшую? – сварливо пробухтел старик, оборачиваясь к Тори и игнорируя меня.

Тори было явно неловко за мое упрямство, но, к счастью, она решила занять мою сторону.

– Папа Фелипе, – попросила она, умоляюще стиснув руки и жалобно глядя на старика, – пусть Лари тоже останется!

Была ли тому причиной ее вежливая просьба или широко распахнутые в мольбе глаза, но старик, похоже, дрогнул.

– Только сидите обе тихо как мыши, ясно? – буркнул он, дернув плечом.

Он положил свою правую ладонь на грудь Руперта, и тот судорожно вздохнул, словно от невыносимой боли. Старик протянул палец и мазнул им по свежей крови на виске Руперта, сочившейся из левого глаза.

– Слишком потратился, – нахмурился он.

В следующее мгновение старик, словно фокусник, наклонился и выдернул из-под Руперта простыню, обнажив под ним голые доски. Принц едва не скатился с кровати, но в последний момент был ловко придержан коленом старика, который тотчас укусил собственный палец. Я увидела, как из него вытекла капля темной крови и упала рядом с Рупертом, и в тот же миг кровать засветилась зеленым светом. Старик наклонился и снова прижал ладонь к груди Руперта. Будто живой, зеленый свет потек по кровати к его ладони, обхватывая тело принца, словно саван. В этом