– У Евы, знаешь ли, было немало мужчин, – сказал он примирительным тоном.

Ну да, разумеется, это все объясняло. У Евы, оказывается, были… любовники?! Я почувствовала, что снова краснею, но мои мысли было уже не остановить. Наверное, это самое логичное, что стоило предположить, ведь не ожидала же я, в самом деле, что она хранила верность императору! Я даже не считала, что она должна была так поступать! В конце концов, ее брак был не чем иным, как похищением человека, к тому же подданного другого государства, и мало чем отличался от разбоя. Еве противно было воспринимать свое замужество как брак даже по меркам нашей империи, не говоря уже о том, что она считала себя пленницей, будучи виллетанкой. Естественно, в таком браке она не видела ничего святого.

И все же…

– Нет, ну ты глянь на физиономию барышни! – продолжал веселиться мерзкий старик, рассматривая меня. – Ишь, как перекосило! Да не боись, не боись, остальные, с кем она спала, все были сплошь бельфернийцы, зуб даю!

Не могу сказать, что меня это сильно утешило. Мне было неприятно, что в глазах этого Фелипе я выглядела ханжой, потому что в глубине души и правда считала, что любой брак священен и основан на взаимном доверии супругов. Я мрачно отвернулась, чувствуя, что вновь удушливо краснею. В конце концов, если отвлечься от моральной стороны дела, обсуждать любовников наложницы его величества – и в принципе допускать их существование! – дело очень опасное и совершенно точно подсудное. Однако ни Тори, ни нахального старика это ни капли не беспокоило. Оба глядели на меня как ни в чем не бывало.

Впрочем, грех Фелипе заключался не только в этом. Он посмел утверждать, что не его величество император отец Руперта. Просто… невероятно. Невероятно нагло.

– Если вы в самом деле его отец, – сказала я, – то почему не убежали с ним вместе?

Я не могла представить себе родителя, который добровольно бросил бы своего отпрыска в том положении, в котором оказался маленький Руперт.

Старик округлил глаза в притворном удивлении, словно не понимая, что я имею в виду.

– А почему я должен был убегать с ним? – невинно спросил он.

– Почему?! – У меня даже дыхание перехватило от такой беспечности. – Разве вы не знали, как тяжело ему приходилось?

– Да, поганенько, что и говорить, – согласился старик, захихикав, словно придумал отличную шутку. – Но я-то здесь при чем?

Хихиканье Фелипе раздражало меня до такой степени, что казалось, будто он не смеялся, а водил ногтем по стеклу. Хотелось завизжать, разбить что-нибудь, лишь бы он заткнулся.

При чем здесь он?! Вот уж, в самом деле, вопрос! Воистину, надо не иметь совести, чтобы не знать на него ответа. Даже мне, чужому человеку, было жаль Руперта из-за его страшного детства. Если бы этот мерзкий старик пожалел собственного сына, то как знать, возможно, всех смертей и ужасов, всех пролитых в моей прошлой жизни рек крови не случилось бы. Ничего чудовищного не произошло бы, найдись рядом с этим глубоко несчастным и одиноким ребенком хотя бы один нормальный взрослый, который протянул бы Руперту руку помощи, помог выбраться из этого липкого кошмара.

– Руп сам хочет на трон, – упрямо заявил старик. – Так зачем ему мешать?

Я покачала головой, немалым усилием воли сдерживаясь от того, чтобы высказать этому человеку все, что я о нем думала. А потом произнесла с расстановкой:

– Мне… не кажется, что его высочество стремится к власти, потому что хочет этот трон.

Старик пожал плечами, и жест этот показался мне настолько красноречивым, что я осеклась. В конце концов, будь Руперт сейчас здесь, на этой кухне, он бы тоже наверняка высмеял мои рассуждения о себе и заявил, что я, разумеется, ничего не понимаю. Но я понимала и была уверена, что понимаю правильно. Он не хотел власти ради власти. Настолько бесконечно, жадно и отчаянно он стремился вовсе к не императорской короне. Руперт не желал быть единовластным правителем нашего континента, о нет. Он жаждал того, что для остальных людей было естественным, как дыхание, и доступным, словно солнечный свет летним днем. Для остальных, но только не для него. Он желал человеческого тепла.

– Какая разница, – тем временем брюзгливо отозвался старик. – Даже если ты права и он этого не хочет – ну и что? Почему я должен с ним возиться?

Это был невероятно эгоистичный, но абсолютно логичный ответ. Старик смотрел на меня с таким искренним недоумением, что очередные слова о том, что он обязан заботиться о сыне, раз он его отец, попросту застряли в моем горле. Что толку объяснять очевидное человеку, который не видит того, что сделал не так, и считает себя никому не обязанным?

Старик рассматривал меня, склонив голову набок, с лицом одновременно хитрым и невинным. Глаза его весело блестели.

– Видишь ли, девушка, – сказал он, ухмыляясь. – Я… как это… рационалист.

– У всех рационалистов нет души или только у вас? – не выдержала я.

Он смущенно хихикнул.

– Я в эти всякие души и все прочее особо не верю, – сознался он, почесывая нос. И добавил мечтательно: – В любом случае, знаешь ли, все обстояло так. Я хотел Еву. А детей как-то не особо.

– Но все равно это ребенок от вашей любимой женщины! – воскликнула я.

– Вот еще новости – «любимой», – засмеялся он. – С чего ты взяла, что я ее любил? Говорю же, я ее хотел. Это другое. А любови эти ваши просто предлог, чтобы заволочь кого надо на сеновал. – Он ухмыльнулся и прищелкнул языком, закатывая глаза. – Все мы недалеко ушли от зверей. Я не то чтобы собирался делать детей – мне просто нравился процесс.

Это оправдание было столь же резонным, сколь и безнравственным, и я поперхнулась своей дальнейшей аргументацией. Будто почувствовав мои колебания, Фелипе с энтузиазмом продолжил:

– И вообще, с какой стати мне заботиться о каком-то ребенке, которого я не хотел и не заказывал? Я Еве всегда говорил, никаких детей, и она уверяла, что делает все, что надо по женской части, чтобы они не появились. Если я в чем и виноват, так только в том, что поверил ей. А она меня подставила – взяла и понесла! Использовала, сыграла втемную на моей мужской невинности! Вот только я, скажи на милость, здесь при чем?

Как же непринужденно переложил ответственность на Еву этот махровый эгоист! А ведь я не просила его любить Руперта, вовсе нет. Как известно, насильно мил не будешь, а любовь – совсем не