что всё в прошлом, что школа забыта, что я выросла и стала другой. Но сейчас, глядя на него, я чувствовала себя снова той девочкой в очках и с косичками, которая боялась выходить в коридор на перемене. — Ты помнишь, как в восьмом классе вылил компот на мои рисунки? Я тогда готовилась к городскому конкурсу, рисовала три месяца, и это был мой шанс. А ты взял и вылил. Просто потому что тебе было смешно.

Он побледнел. Я видела, как побелели костяшки его пальцев, сжавших край стола.

— Я помню, — сказал он. — Это было подло. Я был подлецом.

— А в девятом? — я уже не могла остановиться. Слова лились потоком, и я не хотела их сдерживать. — Когда ты спрятал мою форму перед физкультурой, и мне пришлось идти в чужой, великаньей, а весь класс ржал? Я тогда два дня не ходила в школу, потому что не могла смотреть людям в глаза.

— Я помню.

— Или когда ты нарисовал на доске карикатуру с моими косичками и подписал: «Королева тишины и уродства»? Полкласса фоткали на телефоны, это потом гуляло по всей школе. Моя мама видела. Она пришла к директору, но ты отделался выговором, а мне пришлось ходить и слушать шепотки за спиной.

— Эмилия…

— А на выпускном? — мой голос дрогнул, но я не остановилась. — Ты подошёл ко мне, когда я стояла у окна, и сказал: «Ну что, Соболева, отмучилась?» И ушёл. Даже не дал ответить. Я потом всю ночь проплакала. Не потому что ты меня обидел — я уже привыкла. А потому что поняла: эти семь лет ничего не значили. Ты даже не счёл нужным сказать что-то человеческое напоследок.

Тишина. Я тяжело дышала, чувствуя, как дрожат руки. Слёзы подступали к глазам, но я сдерживала их из последних сил. Не хватало ещё расплакаться перед ним.

Он сидел, не поднимая головы. Его лицо было бледным, а руки, сжимавшие край стола, дрожали. Когда он наконец поднял глаза, я увидела в них такую боль, что у меня перехватило дыхание. Не жалость к себе — боль от того, что он слышал. От того, что я напомнила ему о том, кем он был.

— Ты права, — сказал он тихо. — Во всём права. Я был подонком. Не просто дураком — подонком. Я сделал тебе больно, и у меня нет оправданий. Никаких. Я мог бы сказать, что у меня были проблемы в семье, что отец пил, что меня никто не учил быть хорошим. Но это не оправдание. Другие дети из неблагополучных семей не становились жестокими. Я стал. Потому что был слабым. Потому что не знал, как иначе.

— Как иначе что? — вырвалось у меня.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде было что-то, от чего моё сердце пропустило удар.

— Как иначе привлечь твоё внимание.

Я замерла. Слова повисли в воздухе, и я смотрела на него, пытаясь понять, издевается он или говорит серьёзно. Но в его глазах не было насмешки. Только боль и какая-то отчаянная искренность.

— Ты хочешь сказать, что задирал меня, потому что… — я не смогла договорить.

— Потому что был влюблён, — закончил он за меня. — Влюблён с пятого класса, когда ты пришла в школу с двумя косичками и в очках, и я подумал: «Вот она».

Я смотрела на него, не веря своим ушам. Это было слишком абсурдно. Слишком похоже на дешёвый роман, где жестокий герой оказывается влюблённым страдальцем. В жизни так не бывает.

— Это самое глупое оправдание, которое я слышала, — сказала я, и голос мой прозвучал жёстче, чем я хотела. — Ты делал мне больно семь лет, а теперь говоришь, что это была любовь? Ты хоть понимаешь, как это звучит?

— Понимаю, — он не отводил взгляда. — Поэтому я и не жду, что ты мне поверишь. И не прошу прощения прямо сейчас. Я просто говорю правду. Я был мальчишкой, который не умел выражать чувства. В моей семье не говорили о любви. Вообще не говорили. Отец, когда был трезв, молчал. Когда был пьян — кричал. Мать плакала по углам. Я не знал, что значит «мне кто-то нравится». Я знал только, что когда я рядом с тобой, у меня всё внутри переворачивается. Что я не могу дышать, когда ты входишь в класс. Что я ненавижу всех, кто с тобой разговаривает. Что я готов сделать что угодно, лишь бы ты на меня посмотрела.

— И ты выбрал делать больно, — я чувствовала, как гнев уступает место чему-то другому, более сложному.

— Я выбрал то, что умел, — он развёл руками. — Я умел только разрушать. Мой отец разрушал нашу семью, я разрушал твоё спокойствие. Это было единственное, чему я научился. Я не умел дарить цветы, говорить комплименты, быть нежным. Я умел только провоцировать, чтобы ты на меня смотрела. Даже если с ненавистью. Лишь бы смотрела.

Я молчала, переваривая услышанное. В моей голове не укладывалось, что все эти годы унижений были… чем? Признанием в любви? Это звучало так нелепо, так по-детски, так жестоко. Но в то же время… я вспомнила, как иногда, в редкие минуты, когда он не задирался, я ловила на себе его взгляд. Тяжёлый, пристальный, от которого хотелось спрятаться. Я думала, это взгляд хищника, который ищет новую жертву. А теперь он говорит, что это был взгляд мальчишки, который не знал, как подойти.

— И после выпускного, — продолжил он, — я понял, что всё. Что я проиграл. Что ты уходишь из моей жизни, и я никогда не смогу тебе объяснить. Я сказал ту дурацкую фразу «отмучилась», потому что хотел сказать что-то другое. Хотел сказать, что мне жаль. Что я был идиотом. Что ты самая красивая девочка в школе. Но я не умел. Я вообще ничего не умел, кроме как делать больно.

Он замолчал. Я смотрела на него, и что-то во мне медленно переворачивалось. Лёд, который сковывал моё сердце все эти годы, начал трещать. Не таять — трещать. Потому что слишком много было боли, слишком много слёз, чтобы простить всё сразу. Но где-то в глубине, там, где жила та самая девочка с косичками, шевельнулось что-то, похожее на понимание.

— Ты извиняешься сейчас, через семь лет, — сказала я медленно. — Но извинения не возвращают время. Не стирают воспоминания.

— Я знаю, — он кивнул. — Я не прошу тебя забыть. Я прошу только дать мне шанс показать, что я изменился. Не за один день — я не наивный. Но за эти семь лет я стал другим человеком.