из тысячи. Острые скулы, тёмные волосы, аккуратная борода, которой раньше не было, и глаза — серые, с прищуром, который я помнила так хорошо, что больно стало.

Алексей Гаршин.

Мой бывший одноклассник. Тот, кто семь лет назад сделал мою школьную жизнь невыносимой. Кто дёргал за косички, прятал дневник, рисовал карикатуры на парте, обзывал «ботаничкой» и «королевой тишины». Кто был моим личным кошмаром с пятого по одиннадцатый класс. Кто на выпускном подошёл ко мне, когда я стояла у окна в своём дурацком белом фартуке, и сказал: «Ну что, Соболева, отмучилась?» — а потом развернулся и ушёл, даже не дав мне ответить.

И вот он стоит передо мной. В дорогом костюме, в этом ресторане, куда меня пригласили анонимно. Он прислал мне лилии. Он прислал платье. Он писал эти записки. Он ждал меня здесь.

Я не могла пошевелиться. Не могла говорить. Только смотрела на него, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Шок, недоверие, обида, гнев — всё смешалось в один огромный ком, который застрял где-то в груди и не давал дышать.

Он смотрел на меня так же пристально, и в его глазах я прочитала то, чего никак не ожидала. Не насмешку. Не превосходство. А что-то похожее на… страх? Неужели он боится? Боится меня?

— Эмилия, — сказал он, и голос его звучал ниже, чем я помнила, и серьёзнее. — Спасибо, что пришла.

Я молчала. Не могла выдавить ни слова. Слишком много всего навалилось: запах цветов, свет свечей, его лицо, которое я не видела семь лет, и чувство, что земля уходит из-под ног.

Он, кажется, понял моё состояние. Сделал шаг вперёд, но не приблизился, оставив расстояние.

— Ты, наверное, хочешь уйти, — сказал он тихо. — Я пойму. Но прежде чем ты уйдёшь… дай мне пять минут. Пять минут, чтобы объяснить. Если после этого ты захочешь уйти — я не буду тебя останавливать. Обещаю.

Пять минут. Он просит пять минут. Тот самый Алексей Гаршин, который никогда ничего не просил, только брал — мои тетрадки, мои рисунки, моё спокойствие. А теперь стоит передо мной, почти такой же высокий, как я запомнила, но другой. Взрослый. Серьёзный. И в глазах — не насмешка, а что-то, что я не умею называть.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри борются два желания: развернуться и уйти, хлопнув дверью, или остаться и наконец понять, что происходит.

Я вспомнила лилии. Тридцать тысяч за цветы. Платье, которое идеально сидело на мне. Записки, которые писались каллиграфическим почерком, явно не за одну минуту. Всё это время это был он. Он думал обо мне. Он хотел, чтобы я пришла.

И я пришла.

— Пять минут, — сказала я, и голос мой прозвучал хрипло. — Ровно пять.

Он выдохнул — я заметила, как опустились его плечи, будто он держал напряжение всё это время.

— Спасибо, — сказал он. — Садись, пожалуйста.

Он отодвинул для меня стул. Я села, чувствуя, как шёлк платья скользит по сиденью. Он сел напротив, и мы оказались друг против друга, разделённые столом со свечами и цветами.

Я смотрела на него и пыталась совместить этого мужчину с тем мальчишкой, который портил мне школьные годы. Тот был худым, угловатым, с вечно торчащими вихрами и нахальной ухмылкой. Этот — широкоплечий, уверенный, с аккуратной бородой и спокойным взглядом. Тот носил джинсы и растянутые свитера. Этот — костюм, который, судя по виду, стоил как мой месячный доход. Тот смеялся надо мной в школьном коридоре. Этот смотрит на меня так, будто я — единственный человек в мире.

— Ты не пришла в прошлый раз, — сказал он, и в голосе не было упрёка, только констатация.

— Испугалась, — честно ответила я. — И сейчас чуть не ушла.

— Я видел. Спасибо, что осталась.

— Ты следил за мной?

— Нет. Я просто ждал у окна и увидел, как ты вышла из машины. И как стояла и смотрела на дверь. Я хотел выйти, но испугался, что спугну.

Я усмехнулась. Алексей Гаршин, который всех пугал, — испугался.

— Ты изменился, — сказала я.

— Ты тоже. Но глаза те же.

Я не знала, что ответить. Этот разговор был слишком странным. Мы не виделись семь лет, а он говорит так, будто расстался вчера. Будто есть какая-то ниточка, которая нас связывала всё это время.

— Ты сказал, что объяснишь, — напомнила я. — Пять минут пошли.

Он кивнул, взял со стола бокал с водой, сделал глоток. Я заметила, что руки у него дрожат — чуть-чуть, но заметно. Он волнуется. Так же сильно, как я.

— Я не знаю, с чего начать, — сказал он. — Наверное, с самого начала. Со школы.

Я внутренне сжалась. Школа — это то место, где он был моим мучителем. Если он начнёт оправдываться, что «это были просто шутки», я встану и уйду, не дослушав до конца.

— Я был дураком, — сказал он, и я не ожидала такой прямоты. — Полным идиотом, который не знал, как иначе привлечь твоё внимание.

Я замерла.

— Что?

— Ты слышала. Я дёргал тебя за косички, прятал твои рисунки, обзывался — всё потому, что не знал, как подойти и сказать, что ты мне нравишься. Что ты нравишься мне с пятого класса, когда ты пришла в школу с двумя косичками и в очках, и я подумал: «Вот она».

Я смотрела на него, не веря своим ушам. Это был какой-то абсурд. Алексей Гаршин, который задирал меня семь лет, говорит, что я ему нравилась?

— Ты врёшь, — вырвалось у меня.

— Нет, — он покачал головой. — Не вру. Я понимаю, что это звучит как оправдание. Но это правда. Я был подростком, который не умел выражать чувства. У меня в семье не было принято говорить о любви, о нежности. Всё, что я умел — это провоцировать, чтобы ты на меня смотрела. Даже если с ненавистью. Лишь бы смотрела.

Я вспомнила все те моменты: как он вырывал у меня дневник и читал оценки на весь класс, как рисовал на доске карикатуры, как однажды бросил мой портфель в лужу. И теперь он говорит, что всё это было… из-за симпатии?

— Это жестоко, — сказала я тихо. — То, что ты делал. Это было жестоко.

— Я знаю, — он опустил глаза. — И я не прошу тебя простить меня прямо сейчас. Я прошу только выслушать. Потому что я хочу, чтобы ты знала: та история, которая была в школе — это не вся история. Я изменился. Или, может быть, стал тем, кем всегда должен был быть. Но мне нужно было семь лет, чтобы это понять.