Я учился быть хорошим. Я учился выражать чувства. Я учился готовить, чтобы однажды принести тебе лимонные пирожные, о которых ты говорила на уроке литературы.

— Ты и это запомнил? — вырвалось у меня.

— Я запомнил всё, что ты говорила, — сказал он. — Каждое слово. Потому что для меня это было важно. Ты была важна. Я просто не знал, что с этим делать.

Я откинулась на спинку стула, чувствуя внезапную усталость. Эмоциональные качели последних минут вымотали меня. Я смотрела на него и не знала, что думать. С одной стороны, всё, что он говорил, звучало искренне. С другой — слишком много было прожито, слишком много выстрадано, чтобы вот так взять и поверить.

— Допустим, я поверю, — сказала я. — Допустим, ты изменился. Что дальше? Ты пригласил меня сюда, чтобы извиниться. Ты извинился. Что теперь?

Он помолчал, словно собираясь с духом.

— Я хочу узнать тебя заново, — сказал он. — Не ту девочку из школы, а тебя — взрослую, настоящую. Я хочу понять, кто ты теперь, чем живёшь, что любишь, что тебя радует, что огорчает. Я хочу… быть рядом. Если ты позволишь.

— Ты хочешь, чтобы я дала тебе шанс, — сказала я, и это было не вопросом.

— Да, — он кивнул. — Один шанс. Я знаю, что не заслуживаю его. Но я прошу.

Я смотрела на него долго, очень долго. Внутри меня шла борьба. Та Эмилия, которая строила свою жизнь на контроле и безопасности, кричала: «Нет! Он сделает больно снова! Такие не меняются! Ты нужна ему только для того, чтобы потешить самолюбие!». Но другая Эмилия, та, что проснулась вместе с лилиями и надела лавандовое платье, та, что пришла сюда, несмотря на страх, — она шептала: «А что, если? Что, если он правда изменился? Что, если это твой шанс? Что, если ты откажешься и потом всю жизнь будешь жалеть?»

Я вспомнила, как Ленка сказала: «Это судьба, Эмилия. Не упусти её». Я вспомнила, как мама обрадовалась цветам. Я вспомнила своё отражение в зеркале, когда надевала это платье, — женщину с горящими глазами, которая была готова рискнуть.

— Ладно, — сказала я, и это слово вырвалось тихо, почти шёпотом. — Попробуй.

Он смотрел на меня так, будто не поверил своим ушам.

— Что? — переспросил он.

— Я говорю: попробуй, — повторила я громче. — Один шанс. Если ты снова сделаешь мне больно — я уйду и не оглянусь. Если это игра — я выйду из неё. Но если ты правда изменился… я готова это увидеть.

Он выдохнул так, будто всё это время не дышал. Его лицо озарилось улыбкой — не нахальной, не победной, а какой-то мальчишеской, почти робкой. И в этой улыбке я вдруг увидела не врага, а просто растерянного человека, который наконец получил то, о чём мечтал семь лет.

— Спасибо, — сказал он, и голос его дрогнул. — Спасибо, Эмилия.

Я не ответила. Просто смотрела на него, чувствуя, как внутри меня что-то меняется. Непросто, не сразу — но меняется.

Мы сидели в тишине несколько мгновений, и я заметила, что он всё ещё сжимает край стола, будто боится, что я передумаю. Его пальцы были сильными, с аккуратными ногтями — руки повара, которые умеют работать с ножом и тестом. Я вспомнила, что он говорил о лимонных пирожных, и неожиданно для себя спросила:

— А где пирожные?

Он моргнул, не понимая.

— Ты говорил, что научился печь лимонные пирожные. С двухсотого раза. Где они?

Он растерянно оглянулся, будто пирожные могли материализоваться из воздуха, а потом рассмеялся — тихо, но искренне. В этом смехе не было ничего от того нахального мальчишки. Только облегчение и радость.

— Я… я не взял их сегодня, — признался он. — Боялся, что это будет слишком. Что ты подумаешь, будто я пытаюсь подкупить тебя выпечкой.

— А ты пытаешься? — спросила я, и в моём голосе впервые за вечер прозвучала лёгкость.

— Может быть, — он улыбнулся. — Но в хорошем смысле. Я хочу, чтобы ты их попробовала. Не сегодня. Когда будешь готова.

Я кивнула. Это «когда будешь готова» прозвучало так бережно, так уважительно, что я почувствовала, как ещё одна трещина появляется в моём ледяном панцире.

— Хорошо, — сказала я. — Когда-нибудь.

Официант принёс заказ — мы так и не сделали его в начале вечера, и только сейчас я заметила, что проголодалась. На столе появились тарелки с едой — изысканной, красиво оформленной, пахнущей травами и сливочным маслом. Алексей подождал, пока я сделаю первый глоток вина, и спросил:

— Расскажи о себе. Не о школе. О том, кто ты сейчас.

И я начала рассказывать. Сначала неохотно, односложно. Но он задавал вопросы — умные, внимательные, и постепенно я втянулась. Рассказала о своей студии, о проектах, о том, как стала дизайнером. О том, что люблю работать с деревом и натуральными материалами. О том, что мечтаю однажды спроектировать дом на берегу моря. О том, что коллекционирую винил и иногда по вечерам слушаю джаз.

Он слушал, не перебивая, и я видела, как меняется его лицо. В нём не было притворства — только искренний интерес. Когда я замолкала, он задавал новые вопросы, и я удивлялась, как легко с ним говорить. С тем, кого я боялась и ненавидела семь лет.

— А ты? — спросила я, когда пауза затянулась. — Расскажи о себе. О том, как из задиры превратился в шеф-повара.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было горечи.

— Это долгая история.

— У нас есть время, — сказала я.

И он рассказал. О том, как после школы уехал в другой город, потому что не мог оставаться там, где всё напоминало о том, каким он был. О том, как поступил на повара — случайно, потому что нужно было куда-то поступать, а больше он ничего не умел. О том, как на первом курсе понял, что это его призвание. О том, как работал в ресторанах, мыл посуду, чистил картошку, учился у лучших. О том, как стажировался во Франции, где его чуть не выгнали за характер, но потом оценили упрямство. О том, как вернулся и открыл свой ресторан — сначала маленький, на двадцать мест, а потом «Весеннюю террасу», которая стала его гордостью.

— Я вложил в это место всё, что у меня было, — сказал он, обводя рукой пространство вокруг. — Не только деньги. Душу. Я хотел создать место, где люди чувствуют себя счастливыми. Где пахнет весной, даже если за окном зима. Где можно прийти и забыть о проблемах.

Я огляделась. Цветущие вишни, гирлянды, звёзды над головой. Да, здесь действительно чувствуешь себя счастливой. Или, по