— Это она! Я только ездила...

— Выехать из замка в полночь, не побояться леса — вы все равно беспримерно храбры. А... ты... Покиньте нас, арья Майка. Нам надо с вашей подружкой поговорить. И я был бы весьма обязан, если бы вы позаботились о завтраке.

— Ага! А вы ее не обидите?

— Нет.

И Майка, перестав кудахтать, выскочила наружу. Как же! Дали почти взрослое поручение!

Князь Вакарас закрыл двери на засов.

Агле сделалось нехорошо. Как ни готовилась, как ни старалась сдерживаться — ее накрывало. Странное. Вот сейчас выложит ему все и погибнет. Или ее вышвырнут за порог. И тогда погибнет тоже. Но ради него — не жалко.

Слезы потекли по бледным щекам с редкими веснушками, по ужасным, так и не сведенным шрамам от головни.

— Не надо на меня смотреть, пожалуйста... — сказала она едва слышно.

— Почему?

Князь Вакарас уселся в кресло, сцепив пальцы на колене и чуть подавшись к Агле. Она откинулась, пряча лицо в тени.

— И тебе я тоже хочу сказать "спасибо".

Ведьма резко выдохнула. Допросов не будет? Не будет горьких сожалений, едкого стыда? Неужели хоть раз Единственный оборотился к ней светлой стороной? Или его несуществующий Сын?

Она вспомнила о предательских пятнах на юбке и, стиснув ее складками, зажала ногами.

— Худо было? — спросил он.

— Очень.

— Я этого не хотел, — плечи князя были тяжко опущены, как под грузом, тяжелые руки он уронил между коленей.

— Чего? — спросила Агле, уже твердо зная, что не стоило спрашивать.

— Быть с Май... арьей Ауле до свадьбы. Она ребенок. Она... — глаза Юргена сияли, — уже дважды меня спасла!

"А я?.." — хотелось спросить Агле. Они с Майкой почти ровесницы, разница в какой-то год. Но Агле чувствует себя такой мудрой и старой. Дело в жизненном опыте? В том, что она рабыня? В том, что несет в себе ответственность за себя и... за него?!..

Слезы выкатились из-под век. Ведьма сердито смахнула их кулаком.

— Я ничего не видела! Я спала!

— Тихо! — князь, потянувшись, хлопнул ее ладонью по щеке — по той, что уже пострадала от сенешаля. Ведьма едва не вскрикнула и до крови прикусила губу. Глаза Юргена полыхнули. Он смочил все ту же тряпицу в отваре, по запаху — угадала ведьма — выбрав тот, что с кровохлебкой, и приложил к пострадавшей щеке.

Агле едва не взвыла от отчаянья и нежности: так близко была его рука, ведьма чувствовала тепло.

— Я тебя ни в чем не виню. Прости, что на тебя это вывалил. Ты.. лекарь?

— Да, целительница.

— И в лесу живешь?

Почва становилась зыбкой. Агле постаралась отогнать любощи и сосредоточиться. Юрген слишком близко. Шаг за шажком — и выведает, вытащит из нее все. И стараться особо не придется. Она сама ему все выложить готова! И про Гражину...

Холодные молоточки застучали в виски. Веко задергалось.

— Мне худо... я плохо спала. Почти не...

Он поскреб висок под ореховыми волосами. Жар из глаз пропадал, власть отодвинулась.

— Из-за химеры? Что это? Я никогда не слышал о таком. И пошли понемногу завтракать. Если не спать, то есть, да?

Князь протянул руку, чтобы поддержать Агле под локоть. Ведьма дернулась, едва не впечатавшись затылком в столбик балдахина. Если он хотя бы коснется ее — она бесстыдно разревется. Или свалится в обморок. Или выложит ему все!

Князь подумал, верно, что лесная ведьма дичится, и настаивать не стал. Набросил на плечи густо-синюю котту на лисьем меху и пошел вперед, вежливо раскрыв перед девушкой двери.

Агле чуть ползла, держась за стены, голова кружилась, и если бы Юрген не приостанавливался, дожидаясь ее на поворотах, никогда бы этой клятой трапезной не нашла, навсегда бы заблудилась в замке.

Комната была длинной, низкой и мрачной. Не главный замковый зал с камином во всю стену и столами, поставленными в виде тау, где короткая черта на возвышении — для хозяина и родни. Длинный стол для гостей и воинов. А слуги могу оттрапезничать на самом дальнем, упирающемся во входные двери конце.

Здесь, похоже, ели, когда в замке не было гостей. В камине полыхал чурбак, все еще покрытый корой. Смотрелся он неприглядно, но мог гореть долго. В проеденной огнем щели гасли и вновь загорались алыми волчьими глазами уголья.

Угол бесконечного темного стола был прикрыт скатертью. Там сосредоточилась утварь и наедки. У каждого серебряного прибора лежали вилка и нож — мода, завезенная из Ренкорры, как поясняла Гражина. И стояли по два бокала радужного стекла: один для воды, второй для вина. В чаше для мытья рук плавали лепестки. Жасмин и сирень.

Майка с гордым видом стояла рядом. У нее за спиной, льстиво улыбаясь в полупоклоне, застыл сенешаль Вовк с перекинутым через руку полотенцем.

Юрген отодвинул для Майки и для Агле стулья — с высокими резными спинками, похожими на соборы. Сел сам. Вовк стал разливать вино.

Он не посмел упрекнуть князя, что тот сажает нищенку за господский стол, как благородную. Но Агле поняла: ненависть к ней пустила в сенешале глубокие корни.

— Так что такое химера? — утолив первый голод, наклонился к Агле Юрген. Вовк у его плеча передернулся: явно же не для трапезы разговор. По ему кислому лицу читалось, что князь Вакарас давно и прочно нарушает все запреты.

— Это духи, сросшиеся в одно, — отвечала ведьма тихо. В горле першило, и она отпила воды, к вину стараясь вовсе не прикасаться. Часть его она уже слила из своего бокала под стол, когда никто не видел. — Призраки, вынужденные делить общее место, соприкасаться постоянно, иногда сливаются, умножая свою силу и... полностью обращаясь ко злу. Особенно часто — она зажала пальцами уголки глаз — присутствие Юргена вередило, — это случается там, где... ну, что-то происходит, что-то, заставляющее чувства кипеть. Ну, пожар там...

Тут Майка зыркнула на ее шрам. Агле едва сдержалась показать ей кулак или хоть пнуть в колено, чтоб не пялилась.

— Или несчастная... несчастная любовь!

— Не смей орать при князе! — вскинулся Вовк.

Юрген предупреждающе поднял руку. Кивнул Агле:

— Продолжай.

— Их двое было. Две несчастные преданные женщины.

— Кому преданные? Или кем?

Агле успела наступить раскрывшей рот Майке на ногу. Та охнула — и смолчала.

— Не знаю.

— И как же