К вечеру следующего дня передовые дозоры князей Витольда и Юргена встретились. Перемешались. Повевали над обоими лилово-белые треугольные флаги.

А там подтянулись основные отряды и со стороны Витольда две лошадки, между которыми на плащах везли спасенного барона Береша. На здешних дорогах ему так было лучше, чем на телеге с сеном, в возке или даже карете с княжьими гербами: потому что сколько ни подкладывай подушек, на трактах все одно душу вытрясет. Не говоря уж о гравийных проселках или лесном бездорожье с валунами, принесенными некогда ледником, и корнями могучих деревьев. Волокуша — не лучшее тоже.

А иноходцы шли мерно, и всадники умело ими управляли, чтобы раненого не трясло.

Агле (да и Майка) глядела во все глаза: никогда ей не доводилось еще видеть столь разных и столь похожих людей.

— Так это лекарь замковый, — указала долговязая, — Лабас. "Добрый".

Ровно ничего доброго ведьма в нем не заметила: тощий, склизкий, со свешенным носом записного пьяницы и суровым выражением точно обсыпанного мелом лица. Глаза водянистые, серые — как северное море на мелководье. Меховой упелянд и набитая лекарская торба через плечо.

Зыркал он так, что душа должна была уходить в пятки, и у всех, включая графа, отпадало желание хоть о чем-то Лабаса просить.

Агле подозревала, в какой скандал выльется ей копание в его ящиках. Голоса из гримуара намеки на это тоже делали.

На Майку лекарь глянул с уксусным выражением лица и едва приподнял шапчонку, обшитую узким меховым рантом, с лысой головы.

— Зачем еще девиц приводить было? — спросил он коллегу с другого коня. Крой упеляндов, меховые отложные воротники и даже порыжевшие сапоги их были одинаковы. И при боку второй тоже сумку лекарскую имел. Но выглядел, точно мореный дуб: темная кожа в морщинах и нездешний разрез карих, близких к черному глаз. Никакой щетины, не куксился, светил белозубой улыбкой.

— А вы, князь! — накинулся на Юргена Лабас. — Я же вам предписание оставлял и этой... сиделке вашей, что вам в постели еще до седьмицы быть должно. Поостеречься бы могли.

А второй спрыгнул, замотал поводья за куст лещины, и крепко ара Вакараса обнял. Кулаком стукнул в плечо:

— Ах, не усидел?! Я так и говорил Витольду.

— Это дядя Рошаль, — пискнула Майка. Агле припомнила: законник, преуспевающий адвокат, возможно, ренкорский шпион. Хотя он не был похож на шпиона. На лекаря. И хорошего человека. Преданного Юргену. Надо будет спросить у того, как все же они познакомились. Когда-нибудь. Если князь будет тебе настолько доверять, произнес внутри ведьмы сухой голос. Вот бы рассказать ему все. И о Катином Яре, и о Гражине!

— И папа! — от голоса долговязой зазвенело в ушах.

Майка подалась за спину подружки. Тут и Витольд, новоиспеченный князь Вакарас, подошел, бросив поводья оруженосцу. Они с Юргеном также обнялись. Граф кинул ничего доброго не сулящий взгляд на дочь.

— А...

— Не ругай ее, Витольд. Я... потом, — Юрген опустил глаза и пошел к носилкам, которые уже отвязали от коней и аккуратно спускали на лапник под широкой сосной шестеро воев, стараясь не потревожить ара Неля. Тот держался, стискивал зубы, под бледной кожей ходили желваки.

Агле с Витольдом пошли за Юргеном, Майка всхлипывая осталась.

— От моих действий Подлунью стало плохо. А накануне все было зашибись?! Все цвело и пахло?!

Слова тяжело выходили изо рта Неля вместе с дыханием, мутные глаза были похожи на щелочки, вокруг лежали темные круги немочи или синяков от избиения. И все лицо было в разного цвета кровоподтеках, мелких царапинах и расчесах. Клопов в узилищах хватало, и вшей, Агле знала. Барон, привыкший к удобствам, должен был страдать от насекомых особенно сильно.

— Он бредит?

— Всю дорогу, да, — отозвался Витольд, дернув щекой. — Еще картину поминает, ту самую, из нашего детства. Где-то в доме его деда в Ардее сохранилась. Ну, та, где мы с тобой обнявшись, а за спиной кресты с распятыми.

Агле стало чуть спокойнее: если бредит — вряд ли ее узнает.

— Нель… — ладонь Юргена легла барону на плечо. Он дернулся:

— Я воняю!

— Это тина, — Рошаль жестом отстранил князя и занял его место. Стал с ложечки поить Береша снадобьем. Каким, Агле по запаху не узнала. Что-то ренкорское, видимо. — И не кривись, Юрген, после и тобой займусь. А вы знаете, почему в заводи под Твержей угри такие жирные? Рыбаки там с утра до ночи торчат, я их постоянно из окна своего дома видел.

Он накапал очередную ложку.

— А потому, что если кто умрет до конца следствия и на «тау» или костер с большой помпой его не отправишь, тело бросают в сток в пыточной. Все чин по чину, разумеется, оформив положенные бумаги и к ногам камень привязав. Оно скользит и попадает в реку.

— Никогда не буду есть рыбу, — сморщился Витольд.

— Так вот. Мы отдали помощнику палача мешок долгей. Парень он оказался жадный, но расторопный. И еще фунтов восемь сосновой коры извели, изучая течение. Он в сток кидал, а мы снаружи ловили. Чего там только к берегу не поприбивало! От собачьих трупов до деревянных башмаков, не говоря о мыльной пене и плавнике. И обломки костей на дне торчат из ила. Хорошо бы Састинку серьезно почистить.

— Не отвлекайся, — заметил Юрген. Нель кривясь пялился на текущих вверх и вниз по стволу муравьиную дорожку.

— А я бы поел, — вмешался Лабас и пошел к кострам, что уже разжигали на большой поляне в стороне от дороги.

— Когда покончили с корой, жадина получил от меня особенное зелье, — продолжал мэтр Анри. — Человек, принявший его, выглядит, как мертвый. Ни дыхания, ни сердцебиения. Конечности костенеют и проступают трупные пятна. Парню было приказано его в тебя влить.

Так вот к чему было Майкино видение, подумала Агле, когда мертвое тело Неля спускается в темноту...

Береш дернулся и попытался отстраниться, лицо скривилось: словно ему вставляли в рот воронку, едва не ломая зубы, и склизкое побежало внутрь…

Пальцы барона тоже были в царапинах и шрамах, половина ногтей содрана до мяса.

Его вырвало. Рошаль вытер бедняге рот. И опять принялся поить лекарством, буквально по капле.

— Палач счел тебя мертвым. И пока подписывал бумаги, наш расторопный «друг» спихнул тебя