входной двери, чтобы заткнуть щель. Сквозь щель я увидел, как где-то рядом с корейским поселением на склоне горы напротив мерцает мягкий свет костра, словно сигнальный огонь. Я подумал, что тот парень разжег костер, отчего в душе, как бутон цветка, распустилось теплое чувство, похожее на дружбу. Синяки на теле и боль в носу теперь казались даже приятными. Этот парень очень сильный. Среди корейцев часто встречаются силачи, поэтому драки с ними занимают столько времени.

– Покажи мне открывашку с верблюдом, – попросил брат мягким голосом. – На минутку.

Я достал из сумки открывашку в форме верблюжьей головы и вложил ему в руку. Сейчас вещица была бесполезна, но нам с братом она очень нравилась, брат хотел, чтобы я ему подарил эту открывашку. Когда я снова забрался под одеяло, он прижался ко мне спиной, стало тепло и уютно.

– Эй, – ласково окликнул я. – Ты не боишься?

– Что? – сонно переспросил он, зевая. – Одолжи мне ее на время. Можно я буду держать ее в своем мешке?

– Вернешь потом, – великодушно согласился я.

Костер на земляном полу почти погас, в лесу, окружающем долину, раздавались крики животных, резкие взмахи птичьих крыльев и треск древесной коры, которая лопалась от холода. Подавленный раздражающим, отчаянным, тяжелым образом смерти, я изо всех сил старался заснуть, а слыша мирное дыхание спящего брата, так завидовал ему, что мои нежные чувства готовы были раствориться. В деревне остались непогребенные мертвецы и брошенные люди, кто-то спал, кто-то страдал от бессонницы. Люди за пределами, переполненные злобой к оставшимся, крепко спали.

Глава пятая. Солидарность брошенных

На следующее утро мы с братом снова сварили кашу с овощами и в полном молчании съели ее, сидя лицом к очагу на земляном полу. Аппетита не было. В деревне было абсолютно тихо. Снаружи слабо светило мягкое зимнее солнце. Игольчатый лед на земле подтаял и осыпался. Мы подняли воротники курток и пошли вниз по склону. Кто-то из ребят сидел на корточках, кто-то бесцельно слонялся по площадке перед школой. Атмосфера лени, бездействие, охватившее их, подействовали, как яд, и на меня.

Мы с братом сели на камень в углу площадки и обняли колени. Группа вокруг Минами начала играть в чехарду, однако играли они без задора, через силу, и зрителям вскоре стало скучно и даже тягостно. Несмотря на то, что игра должна была быть энергичной, выглядела она ненамного интереснее, чем просто сидеть, обняв колени. Когда чехарда наскучила, Минами и ребята встали в круг, спустили штаны и подставили голые тела ветру. Раздалось непристойное хихиканье, затем бурный смех. Но и это тоже было неинтересно.

Во время этой вялой игры я иногда бросал взгляд на старинные настенные часы, которые принес один из ребят, или смотрел на небо, пытаясь вычислить время по положению солнца. Но время тянулось очень медленно или просто замирало. Я раздраженно думал, что оно вообще не движется. Время, как домашняя скотина, не двигалось без строгого надзора людей. Как лошадь или овца, время не сдвинется ни на шаг без приказа взрослых. Мы просто застыли во времени. Нам было нечего делать. Но нет ничего более тяжелого, раздражающего и утомительного, чем сидеть без дела. Я встал, дрожа.

– Ты куда? – Брат поднял на меня расфокусированный взгляд.

– Собираюсь отдать остатки каши девушке в амбаре, – внезапно придумал я.

– Понятно, – пробормотал он, склонив голову. Его затылок, худой и грязный, поражал при этом своей красотой. – А я пойду поищу вкусных овощей.

– Хорошо бы удалось найти китайскую капусту, – сказал я и побежал вверх по склону к нашему дому, оставив брата.

Холодная каша лежала на дне кастрюли. Посмотрев на нее, я заколебался, но не передумал. Делать мне было больше нечего. А для нас, запертых в деревне, все было таким же холодным и застывшим, не таявшим от тепла. На обратном пути я думал о том, как далеки от мягкости и тепла дорога, голые деревья, здание школы и мои товарищи, сидящие на корточках на школьном дворе, словно звери.

Тяжелая дверь амбара была прикрыта, оставалась лишь узкая щель. Я заглянул внутрь и увидел лицо девушки, освещенное неестественно белым светом, словно его присыпали мукой. Она пристально смотрела на меня, глаза опухли от недосыпания. За ее узкими плечами лежал труп. Наверное, из-за запаха она пересела подальше и пытается вдохнуть свежий воздух через щель, подумал я, чувствуя, как меня охватывает отвращение. Я быстро просунул кастрюлю в дверь. Девушка вдруг испуганно вскочила. Мой взволнованный голос был хриплым и робким:

– Эй, вот, поешь.

Она молча поклонилась, дрожа, словно птичка. Я заговорил снова, злясь на свою медленную манеру речи:

– Твоя мать умерла? Давай, ешь.

Она закрыла уши и упрямо молчала. Я резко развернулся и побежал по дороге, кусая губы от злости. «Вот дура, вот дура», – бормотал я про себя, проклиная девчонку. Но казалось, если я прекращу ругаться на нее, то слезы потекут из глаз. Что-то на меня нашло. Когда я вернулся к школе, ребята стояли вокруг моего брата, который сидел и вместо капусты держал меж коленей облезлую, нездоровую на вид собаку средних размеров. Собака ласково терлась носом о его грудь и подвывала от голода.

– Эй, где ты ее нашел? – спросил я с удивлением. – Где была эта собака?

Брат молчал, демонстрируя несдерживаемую гордость, радость и стеснение на лице с серыми мешками под глазами.

– Он не может говорить от радости, что нашел собаку, – вмешался Минами недовольно, в его голосе смешались зависть и насмешка. – Давайте забьем ее до смерти и съедим.

Мой брат задрожал и обнял собаку. Подняв голову, он бросил на Минами злой напряженный взгляд.

– Смотри, смотри, – сказал Минами, обиженный угрюмостью брата, и продолжил с подчеркнутым презрением: – Вцепился в собаку и не хочет ее отпускать. Ну что, твоя штука размером с палец уже затвердела? Для собаки в самый раз?

Кусая губы и дрожа от ярости, брат стерпел бурный смех мальчишек.

– Отведи его домой и дай немного сушеной рыбы, – решительно велел я, сдерживая Минами с ребятами. – Не обращай на них внимания.

Младшие мальчики побежали за моим братом, который, вернув доброе настроение, повел собаку к зернохранилищу, свистнув ей. Минами посмотрел на меня с лукавой улыбкой, а потом пнул камень кончиком ботинка. Поскольку и ему, и мне было скучно, хорошо, когда что-то происходило, но сил бороться друг с другом у нас не было.

От стоявшего на месте времени и тишины, окутавшей долину, нас стали одолевать раздражение и усталость. И мы чего-то ждали.