Илан, по правде говоря, даже не вздрогнул. И не шарахнулся, как некоторые слабонервные. Несмотря на мысли: 'Ну, всё. Тушите свет. Приплыли брёвна к водопаду'.

  Он коротко глянул на Арайну, шарившего острым охотничьим взглядом по своим подчиненным, несколько из которых от этого взгляда отступили вглубь палат. Сказал тихо:

  - И этот человек - не сумасшедший?..

  Арайна развел руками: быть может, дослужись он сам в морской пехоте до трех шевронов, он тоже спьяну перепутал бы.

  - Он пьян, - сказал доктор Арайна. - Пьян сильно. Опять!..

  Чему в свое время научился Илан у коллег доктора Арайны, хоть и мало времени он уделял на Ходжере душевным болезням, так это тому, что в чужой бред нужно верить. Поддерживать его нельзя, но верить - всегда. Для того, кто стоит перед тобой, его бред - реальность. Это твоя жизнь для него бред. Они не больные, они несчастные люди. Люди, живущие в своей голове. Они не понимают внешний мир, а мир не может понять их. Люди, обреченные на непонимание и одиночество.

  - Вольно, сержант! - сказал он, берясь одной рукой за прутья решетки. - Сядь и отвечай на вопросы.

  И кивнул Арайне: разведите еще спирта!

  Все было просто. Проще, чем хотелось бы. Глупее, чем бывает обычно. И тем особенно страшно. Хорошо, что история частично не удалась. Мышь сказала бы: недополучилась.

  Спившегося солдата, отставного портового экзекутора, который похвалялся перед побирушками под стеной тюрьмы на Судной, как лихо он по молодости размахивал кортиком, саблей, саврским зазубренным ножом и жег в смоляных бочках изменников, как-то вечером подозвала хорошо одетая женщина, дала ему маленькую имперскую монету, в которой золота вдвое против арданского дяна, и сказала: 'Ты ляжешь этой ночью под ноги портовому патрулю на Спуске, тебя отвезут в госпиталь, там жалуйся на отмороженные ноги, а когда позовут дежурного врача, убей его и беги. Госпиталь не охраняется, там все открыто, ночами работают женщины, никто тебя задержать не сумеет и не захочет. Через три дня жду в это же время в этом месте. Если до меня дойдет слух, что ты все исполнил верно, отдам тебе остальное', - и показала ему еще несколько монет на ладони, семь или восемь, месяц пить, не просыхая. Задание - чего проще нет. Если б все зависело от солдата. Где в ту ночь шлялся портовый патруль, в какой бездне и в какой перди вместо Спуска, и Морской Хозяйке не было известно. Пили, поди, из-за холода, суки. Солдат искал их, чтобы упасть под ноги, не нашел, забрел в кабак. Времени до следующей встречи было трое суток, и он решил, ничего страшного, успеет. Имперскую монету он разменял на медь, приобрел друзей, возжелавших помочь - коль скоро водятся у тебя деньги, тотчас найдутся и друзья. И на следующую ночь пришлось идти на дело вдвоем, потому что лучший из новых друзей без солдата не держался на ногах, падал, а морская пехота своих не бросает.

  Примерно половина стражи им понадобилась найти патруль и изобразить умирающих, что сложно не было, поскольку товарищ был мертвецки пьян, а отставной солдат полумертвецки. Их привезли, пришел дежурный врач, солдат сделал дело. Не очень рассмотрел, насколько хорошо, так как денег подогреться спиртным холодной ночью еще хватало, глазам доверия нет, но руки-то работу знают, помнят, любят, и кровищи вылилось достаточно. Только кто же думал, что патруль, вместо того, чтоб отправляться дальше по улицам, решит погреться в теплом зале и почирикать с поломойками. Сбежать не удалось. А теперь, когда он все, как на духу, рассказал своему адмиралу, солдату нужно идти. Его ждут отработанные деньги, ему пора!

  Особо цепкой памяти, чтоб вспомнить, кто дежурил за сутки до происшествия с Рауром, было не нужно.

  Гагал.

  Папенька все время переписывал завещание, родственники бесились. Любые средства были хороши, не только жаловаться в гильдию. Ножа при этом задержанном не нашли, нож он сунул 'лучшему другу', совершенно пьяному, за тем его на дело и потащил. Друга патруль забрал с собой, на него все повесят, а этого бросили на госпиталь и доктора Арайну. И где-то на себе, верней, в себе он прятал остаток денег. Иначе санитары не продали бы ему спирт.

  - Я не скажу доктору Наджеду про спирт, - пообещал Илан, прекрасно понимая, что торговаться, используя слабые стороны человека и обстоятельств, не вполне достойное занятие.

  Но он ведь пожалел доктора Арайну, не произнес вслух, что думал: 'Я закрою глаза на то, что вы позволяете санитарам продавать спирт, впрочем, лишь потому, что они на работе сами не пьют, и буду закрывать глаза до времени, пока никто из них серьезнее не прокололся. Запомню, конечно, но Наджеду не сообщу...' Вслух добавил условие:

  - А вы оставите сержанта там, где он сидит, пока за ним не придут из префектуры. На день, два, три, сколько потребуется. Хотите, даже дайте ему еще спирта, чтоб не орал. Под мою ответственность. Я распорядился. Я за это отвечаю.

  Арайна сделку принял. Порядок-то в его отделении порядок, да, как выяснилось, только внешний. Внутри, как и в любом другом отделении, свои особенности. Волшебные деньги ни в одном месте госпиталя не водятся, но лечится эта печаль по-разному. В легочном круговоротом по карманом исчезнувших предметов. В детском безнравственным разгуляем молодых сестричек. В хирургическом общей усталой свалкой, разлитыми растворами, битым стеклом и мрачными взглядами. В акушерском периодической паникой, бестолковостью и общим бардаком. Способ дальнего корпуса - следствие недостатков доктора Арайны, а не санитаров.

  Поддернув воротник бархатного кафтана, к своему корпусу Илан спешил через двор. По пути считал, подгибая мерзнущие пальцы.

  Первый - безусловно, у доктора Илана есть талант вовлекаться в чужие неприятности. Но иначе и быть не может. Иначе он не стал бы работать врачом.

  Второй - ипостась 'парня из префектуры' всерьез полезла наружу, задвинув в тень даже недогосударя Шаджаракту. Кто из них больше мешает докторской личности жить и спокойно работать, еще неизвестно. С Иланом случилось самое неудобное из того, что могло произойти - ему стало интересно. Его увлекло. В нем проснулся следовательский зуд. Проснулся давно. Или дремал некрепко, как у Чепухи ее