скрытого смысла, ни осуждения. – Всем нам бывает полезно побыть в одиночестве.

Всем нам. Он сказал это так, словно они с ним были похожи. Словно ее желание побыть одной было нормальным.

Словно она не была сломленной.

– Я буду в Большом зале. – Грэйсон пошел к выходу, а Лира изо всех сил старалась не смотреть ему вслед.

Всем нам бывает полезно побыть в одиночестве. И вот она осталась одна. Одна в бальном зале. Ее тело помнило – и, вероятно, всегда будет помнить, – каково это – вращаться, прыгать и бросать вызов гравитации. Но танцевать – по-настоящему танцевать, как она привыкла, – означало раствориться в музыке, в движениях.

Для Лиры балет означал свободу.

Но сейчас она расхаживала по комнате, как львица в клетке. Мелодии музыкальной шкатулки постепенно становились все тише, и вскоре Лира могла слышать лишь всплывший в памяти неразборчивый шепот: женский голос произносил слова, которые Лира не могла разобрать, как ни старалась.

Музыка все играла и играла, мраморная калла все поворачивалась и поворачивалась.

Это не совпадение. Так не бывает. Цветок, который она нашла у вертолетной площадки, мраморная калла в музыкальной шкатулке и та, что нарисовала Одетта, – это что-то означало. «Я здесь. Каллы. Омега. Элис Хоторн». Если Лире удастся понять эту связь, понять, почему случилась та ночь, почему ее отец убил себя, зачем привел ее с собой, может, тогда ей больше не придется быть одной.

Может, она наконец перестанет отталкивать людей.

Может, она снова начнет танцевать.

Приказав себе больше не цепляться за эти мысли, Лира перестала мерить шагами комнату и направилась к кровати, стоявшей посреди бального зала. Забравшись на нее, она посмотрела на темную радугу плиток на мозаичном потолке и потянулась за подушкой, но тут ее пальцы задели что-то еще.

Лист бумаги. Лира поняла, что это, на секунду позже, чем следовало, – она уже взяла его в руки и начала разворачивать. Вчера вечером Грэйсону нужно было нарисовать ее, чтобы получить подсказку в игре. Он сохранил рисунок. Положил его под подушку.

Развернув лист бумаги, Лира резко втянула воздух.

И дело было не только в том, как он запечатлел ее восхитительное бальное платье, линии шеи, изгибы тела. Не скрыл. Не преуменьшил. Дело было не в полноте ее губ или в том, как он изобразил ее распущенные волосы, словно раздуваемые ветром. Дело было в выражении ее глаз. В детально прорисованной позе. Он изобразил ее так, словно она хотела что-то сказать, словно ей было что сказать.

Грэйсон изобразил ее не только красивой, но и сильной.

И почему-то это заставило Лиру почувствовать – впервые за три года, – что, возможно, ей и не нужно было быть такой.

«Я не в порядке». Лира позволила себе это признание. Всего на мгновение она разрешила себе эту правду. Перестала бороться с воспоминаниями о каллах, выстрелах и крови. Подумала о том, как она одинока – что тогда, когда была ребенком, в том доме с мертвым телом, что сейчас.

Лира позволила себе почувствовать боль и вздохнула. По ее телу пробежала дрожь, и на этот раз приглушенный шепот в ее сознании – это вечно ускользающее от нее воспоминание – прозвучал куда яснее.

Ей удалось разобрать одно слово, произнесенное женским голосом: «Ты…»

Глава 29 Грэйсон

Блестящий пол Большого зала оказался пуст, костяшки домино исчезли, а на круглом столе в самом центре стояла скрипка. Грэйсон оглядел комнату в поисках смычка и увидел его на деревянной обшивке стены. Полагаясь на опыт, он понимал: все это еще не говорит о том, что ключом к разгадке музыкальной шкатулки является музыка.

Возможно, так оно и было. Возможно, нет.

В играх Хоторнов часто встречались ловушки – кроличьи норы, в которых можно было блуждать часами. С таким же успехом ключом к разгадке могла оказаться и сама шкатулка. Или калла внутри.

Почему именно этот цветок, Джеймсон? Грэйсон не обманул Лиру, когда сказал ей, что цветок у вертолетной площадки не был частью игры, но выбор каллы для музыкальной шкатулки однозначно был неслучайным. Тогда Грэйсону пришлось тщательно подбирать слова, чтобы Лира поняла: его братья и Эйвери никогда бы намеренно не поступили так с кем-то. Грэйсон готов был поспорить на все, что у него было, что каллы – дело рук Джеймсона и что он понятия не имел, какое значение они имели для Лиры.

Поэтому главный вопрос заключался в том, почему этот цветок вообще пришел на ум брату Грэйсона. Это как-то связано с Элис. Это было ясно, как и то, что Грэйсону придется нарушить свое слово. Он дал Джеймсону время до конца игры, чтобы разобраться с угрозами, если таковые существовали, но решил, что сроки пора изменить.

Он не станет сидеть сложа руки, пока кто-то неизвестный играет с Лирой. Причиняет ей боль. Джеймсон явно не справлялся со своим заданием – а значит, справится Грэйсон.

Словно по сигналу, его часы зажужжали, оповещая об ответном сообщении на его просьбу проверить внешние границы острова.

«(БУКВАЛЬНО) ВСЕ ЧИСТО. СОСРЕДОТОЧЬСЯ НА ИГРЕ».

Второе предложение, без сомнений, было написано Джеймсоном. Сосредоточься на игре. Грэйсон пытался заставить Лиру сделать то же самое – и во многом по той же причине. Он подавил желание отправить еще одно сообщение создателям игры. Благоразумие победило.

«У тебя есть время до полуночи, Джейми, – подумал Грэйсон, – и не больше».

Грэйсон взял скрипку и смычок. Поднес инструмент к подбородку и начал играть вальс из музыкальной шкатулки. Перед ним возник образ Лиры: ее безупречные линии тела, пока она танцевала, кружась в воздухе. Но вдруг вальс сменился танго, и Грэйсон представил себе другой танец, более смелый.

Танго для двоих.

И тут в дверях Большого зала появилась Лира. Она выглядела как героиня мифа: ее темные длинные волосы были распущены, а к груди она прижимала серебряную шкатулку.

Грэйсон перестал играть.

– Что случилось? – спросил он, заметив это по ее глазам.

– Воспоминание, – ответила Лира. – Не совсем четкое. – Янтарные глаза опустились в пол. – Почему… – Она замолчала, а потом начала снова: – Почему ты нарисовал меня такой?

Грэйсону потребовалась пара секунд, чтобы понять, о чем говорила Лира, что она нашла.

– Это была часть игры.

– Нет. – Лира покачала головой. – Я не спрашивала, почему ты нарисовал меня. Я спросила, почему ты нарисовал меня такой.

На последних словах в ее голосе зазвучала легкая хрипотца.

Грэйсон не совсем понял вопрос. Он был не из тех, кто позволяет себе вольности в искусстве.

– Я просто нарисовал