из Байё производит такой эффект. Остается напоследок обвести эти цветовые пятна тонким заключительным стебельчатым швом, который воспроизводит очертания первоначального рисунка. Это напоминает свинцовую оправу витражей, если воспользоваться смелым сравнением Соланж.

Вандрий считает, что вышивка гораздо красивее витража. В витражах раннего Средневековья цветовые поверхности монохромны и окрашены в массе стекла; в гобелене же можно создавать оттенки, смешивая нити разных цветов. Главное, очевидно, что эта техника направлена на создание рельефа, более насыщенных участков с весьма яркими зрелищными эффектами фактуры, способными сотворить настоящие шедевры мастерства. Должно быть, полотно производило на зрителей очень сильное впечатление, но, несомненно, оно отличается от того, что мы видим сегодня. Наверняка усердные монахини по многу раз стирали и гладили Гобелен и из-за этого расплющили его, он потерял объемность. Изначально вышивка должна была создавать на свету иллюзию движения.

Вандрий принимается за дело; его пальцами водит рука архангела Михаила, покровителя нормандских рыцарей. За окном угадывается знакомый пейзаж, квадратная площадь, крики резвящихся там ребятишек, деревья вокруг статуи Людовика Тринадцатого, а в глубине – табличка у входа в его любимый музей, Дом Виктора Гюго. Там его завораживают рисунки, сделанные чернилами и кофе, эти кошмарные видения, галлюцинации, порожденные манией величия писателя в изгнании. Каждый раз, посещая этот музей, Вандрий дает себе слово как-нибудь съездить посмотреть на дом с привидениями на острове Гернси – еще один музей Гюго: идеальный предлог, чтобы вытащить Пенелопу из Байё.

Он прихватил мамин наперсток. Очень скоро оказывается, что работа требует гораздо большей сноровки, чем на рисунках красной книжечки-руководства, но нужно приспособиться, и через несколько часов тренировки на старых носовых платках он должен освоить эту премудрость. Вандрий вскоре отказывается от наперстка. Он очень счастлив. Прекрасно себя чувствует. Думает о своем открытии, о том, как он это все подаст. Начинает рассказывать самому себе. Эдакий маленький король, который довольствуется вышиванием собственного герцогства.

Он ликует. Солнце потихоньку садится, он потерял представление о времени. Он старается соблюдать простые правила: не выходить за карандашную разметку, правильно располагать стежки, не путать нитки. Он встает, зажигает лампу, потом выключает телевизор, чтобы не отвлекаться.

Родился новый человек, думает он в полном восторге.

* * *

А что, если изменить сюжет книги? Эта история с Гобеленом гораздо интереснее. Он откладывает в сторону пяльцы, набрасывает то, что могло бы стать началом нового романа или его описанием на четвертой стороне обложки.

«Гобелену из Байё недостает трех метров. Куда они делись? Что на них изображено? А вдруг финальные куски еще где-то существуют? Почему их прячут? Какое значение могут иметь сегодня эти несколько кусков льна, расшитых шерстью, чтобы из-за них дрались и убивали?»

Он еще не готов звонить Пенелопе. Он в одиночестве смакует свое открытие. Сохранился ли этот кусок ткани, отделенный от семидесяти метров Гобелена… когда? Кем? Для чего? До или после парижского вояжа Гобелена при Наполеоне? Эдуард Восьмой забирает с собой, когда отрекается от престола и становится герцогом Виндзорским, говоря себе, что, возможно, однажды Гобелен ему пригодится, а потом пытается продать его Гитлеру или обменять на свое возвращение или на что-то там еще, это я уже фантазирую, ладно, хватит, нужно вышивать. Эти священные полотна еще существуют, их превратили в подушки в шестидесятые годы. Их след теряется после смерти герцога. На прошлой неделе они всплыли снова. И их снова вырвали из рук.

Толкнув ногой дверь в спальню, он разворачивает гармошку открыток, на которых воспроизведен весь Гобелен, и прикалывает к стене. Вот он и попал в оцепление. Он смотрит, запоминает. Ложится на кровать, окруженный персонажами 1066 года.

А что, если спросить совета у Марка? После гибели Дианы тот не подавал признаков жизни. Вероятно, подавлен. Теряет «клиентов»; не исключено, что ему известно, где находится товар, эти три наволочки, точные копии которых есть только у него. Вандрий не слишком отчетливо помнит рисунок и не понимает, соответствует ли он фотографии, сделанной в доме Виндзоров. Возможно, Марк знает, почему эти три сцены имеют такое значение.

Если они найдутся, он в опасности. Вандрий встает, роняет иголку и клубок темно-синей шерсти. Это все забавно, но это всего лишь игра для взрослых мальчиков. Он звонит на улицу Метриз. Пенелопа не отвечает.

17. Лицом к лицу в Лувре

Париж

Пятница, 5 сентября 1997 года

Взгляд Пенелопы блуждает по вышивке: тонкая ручная работа иглой, печатные буквы синим хлопком тон в тон – на груди, в нужном месте, согласно правилам искусства, «на уровне удара кинжалом», думает она с дрожью.

Она отступает на несколько шагов. Директор Лувра – один из самых шикарных мужчин Парижа, он отдает вышить свои инициалы на рубашках – правда, проявляя при этом некоторую скромность: чтобы их увидели, он должен снять пиджак. А этот человек редко его снимает. Воротничок потерт, ровно насколько нужно, шедевр высокого искусства изготовления рубашек; скоро он сможет передать одну из них в дар своей коллеге, директрисе дворца Гальера, Музея моды и костюма. Галстук, правда, немного подкачал, но галстук – это образец ложной элегантности; истинный дендизм – это рубашка, галстук не должен бросаться в глаза. Он говорит:

– Я потрясен. Скажите, сможет ли Соланж выкарабкаться, и поделитесь всем, что узнали о Виван-Деноне и Байё.

– Все хранится здесь, господин директор, в библиотеке Лувра и в библиотеке искусства и археологии Жака Дусе[101] в Сорбонне. Я все нашла утром буквально за час.

– Расскажите подробно, не упуская ни малейших деталей, все это очень подозрительно.

– Доминик Виван-Денон – «око Наполеона», как вы говорите, – задумал привезти Гобелен в Париж для временной выставки. Он приказал разместить его в самом центре музея, в Галерее Аполлона, чтобы убедить, как он пишет в письме, «истинных друзей национальной славы» в реальной возможности вторжения в коварный Альбион. Более того, он заказывает весьма известному в то время итальянскому ученому Эннио Квирино Висконти, хранителю античных древностей музея, разъяснительную брошюру, двенадцать франков за экземпляр, с комментариями к Гобелену. Я даже нашла письмо Денона будущим маршалам Сульту и Даву́ с требованием распространять ее среди офицеров их дивизий для просвещения солдат.

– Речь действительно идет о пропаганде, о дезинформации. Видите, он ничем не гнушается, все продумывает, потрясающе! А эта брошюра иллюстрирована?

– Да, но наверняка все было сделано наспех. Денон велел воспроизвести семь таблиц, которые уже использовались для первого большого текста, посвященного Гобелену и опубликованного в тысяча семьсот двадцать девятом и тридцать третьем годах Антуаном Ланселотом в «Мемуарах по литературе», извлеченных из «Регистров Королевской академии надписей и изящной словесности». По мнению Брауна,