и следам, щедро присыпаемым эмотиконами, Илан заметил закономерность. Рыжий не просто бегает внутри кругами, спиралями и встречными петлями. У него есть цель. Но при подходе к ней он бьется в некую преграду, словно муха в ходжерское прозрачное стекло. Раз за разом, с какого угла ни подойди и на какой скорости ни осуществи попытку. В кубе поставлен заслон, преодолеть который Рыжий не может. Ему туда надо, ему туда очень хочется, но пробить барьер с наскока не получилось, обходные пути перерезаны, а придумать прямо здесь и сейчас Рыжий ничего не может, потому что, во-первых, уже пробовал, когда куб оставляли на его попечение. Во-вторых, он надеялся, что заслон проницаем для Илана, но это оказалось не так. За невидимую стену не пускают ни одного его, ни вдвоем, если Илана за собой увлечь, велев не отставать. А сам Илан туда не ломится, там лежит не медицинская проблематика, ему там нечего делать. Толкнуть же туда Илана в одиночку Рыжему пока мешает осторожность.

– Почему ты мне помогаешь? – спросил Илан, утомившись не столько работой, сколько внезапной нагрузкой от невозможно тесного общения. В жизни так накоротке никто и никогда к нему не подходил. Чтобы меняться мыслями – не было у Илана настолько близких людей или ситуаций, когда в свою голову впускаешь другого. Еще и это нужно контролировать. Даже хорошо, что на скорости. Если в памяти у Илана случайно завалялась какая-нибудь военная или государственная тайна, и она выкатится на крутом повороте, ее так размажет, что Илан сам не разберет, что изначально это было.

– Потому что меня сюда сослали в наказание, – не вполне логично объяснил Рыжий. – Я наказан, можешь себе представить?

– Вообще-то могу.

Усиленное мигание все того же эмотикона с высунутым языком. Все-таки Рыжий во внутреннем пространстве и Рыжий во внешнем – два разных человека. Внутри он ведет себя как Чепуха, которую месяц держали в клетке, и это не просто хитрость, чтобы отвести Илану глаза от преграды, это отражение внутреннего состояния.

– Наказан – значит, провинился? – предположил Илан.

– Было дело. – Бегло мигнула желтая улыбка. – Я нарушил правила.

– А, так тебе не впервой нарушать. – Илан не удержался и тоже коснулся эмотикона с улыбкой, и тот смеющейся молнией пронесся мимо. – Что натворил?

Илан спрашивал не только чтобы настроить волну болтовни в какое-то единое русло. В самом деле было любопытно. А могло быть и важно.

– Взлетел по-настоящему высоко.

– Это преступление?

– Это вызов трусливым идиотам.

– Они не летают?

– Летают. На высоте полета курицы. И так же долго и далеко. Считаешь до дюжины и падаешь брюхом в пыль, чтоб не случилось чего.

– А ты?

– До самого неба! – эмотикон, тронутый Рыжим, изображал блаженство, трепеща золотыми крылышками. – Пока синева не потемнела, и я днем не увидел звезды! И со мной ничего не случилось, как с некоторыми. Но меня все равно отстранили от полетов на два года.

– За это наказывают? Вы же крылатые. Вы созданы летать. Почему?

– Потому что я вернулся живым и на целом корабле. Главы кланов решили, что я дурак. Потому что только дуракам так везет.

– А тебе повезло?

– Конечно! Другие сгорали, если поднимались выше Башни.

– Для меня это сложно. Поясни.

– На горе Тар стоит Башня. Выше ее шпиля подниматься нельзя.

– А ты, значит, злостный нарушитель...

– Ну, ты меня уже знаешь. Подробнее не могу, и так сказал лишнее. Забудь.

– Хвост я теперь забуду.

– Тогда не говори никому. Я же тебе помогаю. Знаешь, что такое благодарность?

– Тебе поклясться?

– Просто помни, что это тайна.

– Ни единой душе, – Илан мигнул улыбкой. – Тебе все еще нельзя перенапрягаться и нервничать. Нам не пора обратно в грешный мир?

– Погоди, дай еще немного побыть на свободе... – и метеорный росчерк череды эмоций: счастье, восторг, наслаждение, кажется, даже объятия.

– У вас, значит, не летают высоко, хоть вы и с крыльями. Кто запрещает? Власти? Старики?

– Запрет наложен не старейшинами кланов. Само Небо не пускает. Но меня оно не сожгло. Значит, летать по-настоящему все-таки можно!

– А ты, значит, испытывал Небо на доброту, – в самом начале совместной работы Илан нечаянно зацепился памятью за эмотикон с улыбкой, и тот все время теперь всплывал где надо и не надо, веселость в итоге получалась преувеличенной. – Рисковый человек. Я думал, ты...

– Умнее?..

– Не буду комментировать, улыбка.

– Знаешь, каково это, – Рыжий вдруг стал серьезным, и это почувствовалось без эмотиконов. – Ты хочешь летать, учишься летать, а летать нельзя. На тренажере небо чистое, близко-близко. И полет как настоящий. Но ненастоящий. А садишься в воздушный корабль – и хвостом тебе по всей морде. Повыше деревьев, пониже башни. Иначе сожжет, сбросит вниз. И, пока ты учишься, пока еще видишь своими глазами, а не приборами корабля, тебе показывают горелые обломки, дают пощупать, осмотреть. Так бывает с каждым, кто слишком поверит в себя. Кто взлетит выше Башни. Люди прогневали Небо, оно не пускает их к себе. И далеко от острова не пускает. На юг можно, на север нельзя. Прости, если куб дали тебе, чтобы научиться летать, а я тебя разочаровал. Ты один из нас, такой же, как мы. А мы – крылатые без крыльев. Мы умеем летать, но не летаем.

Рыжего в конце концов пришлось выгнать из куба. Во внутреннем пространстве у него все было замечательно, но снаружи он стал неправильно дышать – понервничал. Задача пройти сквозь невидимую стену ему не поддавалась, а сил на нее Рыжий тратил много. Илан видел это шестым докторским чувством, настроенным на неприятности, и прикрыл лавочку, толкнув крылатого на выход и соврав, что сам устал. Про загадочную преграду не стал говорить, зато напоследок спросил, кто такой Палач, если он, как Рыжий, умом слышит и определяет Небесных Посланников.

– Человек, которого я понимаю лучше всех, – отвечал Рыжий. – Он учился, но не взял себе настоящие крылья. Не стал Небесным Посланником. Остался обучать молодежь на летном тренажере. Ему недополета не надо. Он, пусть понарошку, но летает на полной высоте. А мы – по-настоящему, но нам в небо нельзя.

– Как вы оба оказались на краю света в посольстве?

– Я – чтобы не позорить родных из-за наказания.