задавакой не только в одежде... В парламенте мы иногда встречались с Уэллсом за трапезой. Социалист по своим взглядам и, пожалуй, по происхождению, он был истинным тори... за столом. Его меню всегда отличалось изысканностью: белая рыба под грибным соусом, кусок мяса по-английски со стаканом красного вина. Иногда перед обедом рюмка водки, реже виски с сандвичем, прослоенным паюсной икрой. Он любил ходить пешком — это давало ему силы. Раза два мы выходили с ним из парламента вместе и, спустившись к реке, шли вдоль берега. Лондонцы знали его в лицо и, опознав, останавливались, уперев в него глаза, полные любопытства. Но встречи на улице не вызывали у него смятения: он снимал шляпу и, церемонно раскланявшись, продолжал путь. На берегу, как обычно, было ветрено, и однажды ветер сшиб с него шляпу. Наперегонки с юношей газетчиком я бросился за шляпой, однако услышал сзади сердитый окрик Уэллса: «Вы не сделаете этого — я хочу сам!» И действительно, он воинственно устремился вперед, держа перед собой палку, и поймал шляпу, которая со скоростью колеса стремилась к реке. Однажды мы зашли с ним в книжный магазин. Кажется, Уэллс намеревался купить только что вышедшую книгу по истории Египта. Но прежде чем он это сделал, покупатели, опознав его и разыскав в магазине книгу Уэллса (кажется, это было дешевое издание «Машины: времени»), протянули ему с просьбой надписать. Писатель извлек массивное стило и принялся надписывать. Как ни спешил Уэллс покинуть магазин, он каждую книгу надписал тщательно. Помнится, эти надписи были не стандартны, и в каждой была капелька юмора — видно, все, что он делал, он делал основательно. Я видел Уэллса на трибуне — это было в пору, когда он баллотировался в парламент от округа, к которому принадлежал университет. Он написал текст речи и даже вооружился очками, чтобы прочесть, однако забыл про текст и очки, уложив их в кожаную папку, а потом сымпровизировал речь, довольно яркую. Как-то я увидел его на Пикадилли, он шел об руку с девушкой — быть может это была его юная читательница. В руках у девушки были цветы, ярко-белые. Казалось, это было вчера — он еще был совсем бодр и в этой прогулке по Пикадилли со сверстницей своей внучки, а может с самой внучкой, вспомнил начало жизни и был счастлив...

Я был благодарен моему собеседнику — рассказ его бесхитростен, но в рассказе этом я увидел черты живого Уэллса.

— В общем, он был земным человеком, совсем земным, — закончил свой рассказ мой собеседник, не подозревая, что произносит то же, что незадолго до него сказал Крейтон.

Я вспомнил разговор с Крейтоном, воспроизвел его замечание о мире Уэллса, отмеченном своими красками, самим своим обликом.

Мой собеседник задумался:

— Да, несомненно, у него был свой мир, но этот мир Уэллса лежал вне пределов мира, который обычно видит человек и, пожалуй, видел человек. Скажу больше: он сделал то, что, казалось, человеку сделать невозможно: он разомкнул поле видимого, отодвинул горизонты. Поднялся так высоко, как человек не поднимался до него, и дал возможность человеку увидеть такое, что извечно лежало за горизонтом...

— И Советская страна — это тоже... за горизонтом?

— Да, пожалуй, тоже за горизонтом, — улыбнулся мой собеседник.

3

Я возвращался в Россию морским путем и, прежде чем попасть в Москву, побывал в Ленинграде. Меня повлекло на Кронверкский: Горький принимает Уэллса там. Помню, что мне стоило труда проникнуть в знаменитую седьмую квартиру на четвертом этаже, где размещалась своеобразная «коммуна» Горького — семья Алексея Максимовича и семьи его друзей.

В настоящее время квартира поделена и принадлежит разным жильцам. Апартаменты Алексея Максимовича — четыре небольшие комнаты: кабинет, спальня, столовая, комната, где хранилась его коллекция «восточной экзотики», — занимали лишь небольшую часть квартиры. Где-то здесь у Алексея Максимовича был Ленин. Быть может, они стояли с Владимиром Ильичем вот у этого окна. Отсюда вид, типичный для улиц, соседствующих с Каменноостровским: островерхие крыши, больше ярко-серебряные, цинковые, фасады, обложенные цветной плиткой, — все чуть-чуть не русское, типичное для этого края Питера. О чем они говорили, о чем могли говорить? Если это было летом двадцатого — Ленин был в Питере на Конгрессе Коминтерна и видел Горького — то беседа их коснулась всего, что явил конгресс, нарастания революционной ситуации в Европе. Уэллс был на Кронверкском в том же двадцатом, но тремя месяцами позже.

Та добрая воля, которой несомненно проникнута книга Уэллса, как мне кажется, во многом сообщена писателю в ходе бесед, которые он вел с Горьким. В этих беседах была тем большая необходимость, что действительность, которую мог наблюдать Уэллс, была суровой. Каждый, кто читает книгу Уэллса, не может не обратить внимания: как ни жестоки картины жизни, свидетелем которых был в том же Питере Уэллс, раздумья писателя о судьбах современной России проникнуты желанием понять происходящее, то есть качествами, которые Уэллсу были свойственны не всегда по отношению к России.

Не знаю, быть может, мое восприятие начальных глав книги субъективно, но мне всегда виделся рядом с Уэллсом умный и добрый советчик, мнение которого было англичанину дорого. Конечно же, это мог быть Горький, больше которого в Питере никто не общался с Уэллсом. Необходимость во встречах с таким человеком, как Горький, для Уэллса была тем насущнее, что, как следует из той же «России во мгле», англичанин виделся в Питере не только с ним. К тому же, когда человек находится в стране две недели, при этом в стране, устои которой поколеблены так, как были поколеблены устои России, какие-то смещения в восприятии неизбежны.

Известно, что среди тех, кого встречал Уэллс в Питере, были и друзья новой России, были и ее недруги. Не следует забывать, что из салтыковского дворца в Питере еще не был окончательно эвакуирован персонал английского посольства, из того самого салтыковского дворца, который в годы революции был цитаделью питерской контрреволюции, — Уэллс здесь бывал, встречался не только с англичанами, но и с русскими. Вряд ли в дни пребывания Уэллса в Питере салтыковский дворец ограничивался лишь ролью пассивного наблюдателя — между дворцом на Неве и домом на Кронверкском шла борьба за Уэллса.

Беседа, которая состоялась у англичанина в Кремле, началась на Кронверкском. Идея встречи Уэллса с Лениным могла возникнуть именно в ходе бесед с Горьким, при этом никто больше Горького не мог сделать в ту пору, чтобы такая встреча состоялась. Когда Уэллс отправился в Москву, он еще продолжал мысленный спор со своим русским