документ, когда однажды он был доставлен в редакцию «Иностранной литературы», разумеется, в фотокопиях, и возник вопрос об его опубликовании. Ты точно стал свидетелем новой встречи Уэллса с Лениным. Да, будто увидел, как Ленин протянул руку к свободному креслу слева от себя и, придвинувшись к собеседнику ближе (как на фотографии, запечатлевшей их первую встречу), приготовился слушать. И спор был продолжен. Страницы книги с пометками Ленина сберегли нелегкие перипетии этого спора. С большим интересом я рассматривал фотокопии страниц книги, стараясь проникнуть в своеобразный язык ленинских пометок.

Пометки Ленина на книге Уэллса мне были интересны тем более, что они, как мне казалось, вскрывали самую суть спора, происходившего в душе писателя, обнаруживали конфликт между принципами его веры и непосредственным видением, самоличным, выражаясь старорусски, впечатлением.

Как теперь установлено, встреча Уэллса с Лениным имела место 6 октября 1920 года. Ну что значит один день в жизни писателя, прожившего восемьдесят лет? Да не переоцениваем ли мы значения этого дня в многотрудной и многотерпеливой жизни художника?.. Сколько я ни возвращался к ответу на этот вопрос, столько говорил себе: нет, не переоцениваем. Нечто большое пресеклось в жизни Уэллса в этот день и возобладало. Заманчиво было проникнуть в суть происшедшего. Я понимал трудности, с которыми связана такая попытка, однако ставил перед собой скромную цель: сделать шаг первый... Мне казалось, что день этот откроется мне тем полнее, чем дальше будет исходная позиция, с которой я начну исследование. Короче: заманчиво было повторить маршрут Уэллса. Слишком много лет прошло с тех пор, как писатель совершил свою русскую поездку. Кажется, время обрело способность не только размолоть железо и камень, но и начисто вымыть сам воздух, которым событие дышало. Правда, есть на свете своеобразное восьмое чудо, которому под силу преодолеть даже губительную инерцию времени: способность литератора вызвать к жизни событие, когда, казалось, оно уже обращено в пепел. Вызвать силой воображения, силой образного мышления. Но всемогущее чудо действует на ограниченной площади: в романе оно всесильно, в очерке — не в такой мере. Однако, если нельзя вернуть событию его краски, быть может, есть возможность воскресить мысль, которую это событие несет — ведь она, эта мысль, чем-то похожа на гранит, который строители считают практически вечным камнем. Итак, что было первопричиной русских интересов Уэллса, почему они с такой силой воспрянули осенью 1920 года и как они, эти интересы, перекликались со всем тем, что писатель считал своей верой?

1

Кембл Крейтон, бывший моим гидом в походах по английской столице, показывал мне Лондон Диккенса. Сухопарый, с острыми локтями, в свои почти шестьдесят лет сохранивший статность, мой спутник был чем-то похож на Антони Идена. Быть может, виной тому«английские» усики Крейтона, ярко-черные, заметно нафабренные, которых он касался время от времени длинными пальцами.

Помню, что целью наших путешествий по Лондону были и кварталы особняков, укрытых многослойной зеленью, — особняки были крепостями и обителями державной викторианской бюрократии. И кварталы доходных домов — прибежище бедняков. И кварталы домов-контор, где творят свой правый суд диккенсовские стряпчие и писцы. Казалось, эти дома-конторы, однообразно двухэтажные, короткоспинные и коротконогие, если так можно сказать о домах, с величественными цилиндрами труб на крышах (и респектабельность и рост — от цилиндра), замерли в почтительном молчании, точно где-то в пролете улицы возник громоздкий кэб состоятельного клиента.

— Как видите, Лондон Диккенса — вокруг нас, — произнес Крейтон, смеясь. — А вот как вы посмотрите на мир Уэллса? Он, этот мир, так далек, что даже не верится, что его сотворили где-то здесь...

— Вы хотите сказать: что Лондон не то место, где познается мир Уэллса? — спросил я.

Мы шли где-то северо-западной окраиной Лондона, и Крейтону стоило труда смирить размах длинных рук.

— У каждого писателя есть свои исследователи-энтузиасты, исследователи-читатели и почитатели. В Лондоне они есть и у Уэллса, при этом преимущество их перед московскими в том, что они могут соотнести роман с миром, в котором Уэллс жил, — Крейтон улыбнулся. — А этот мир существует, хотя обнаружить его нелегко...

— Вы имеете в виду конкретное лицо, когда говорите о таком энтузиасте-исследователе Уэллса?

— Да, я имел в виду некое лицо, но должен проверить.

В этот же день вечером Крейтон позвонил мне в гостиницу и сообщил, что завтра в десять утра Уильям Бегли ожидает меня у себя дома. Крейтон сообщил, что Бегли — почитатель Уэллса и обладатель единственной в своем роде библиотеки из произведений писателя.

— Бегли инженер-электрик или... астроном? — спросил я Крейтона.

Казалось, мой вопрос озадачил его.

— Простите, а почему же он должен быть инженером или даже... астрономом?

— Но как же иначе?.. Ведь он же энтузиаст Уэллса — он обязательно должен быть человеком... наук математических.

Крейтон рассмеялся.

— К сожалению, его лишь наполовину породили науки точные; он — архитектор.

Мне показалось закономерным, что человек, собравший уникальную библиотеку Уэллса, — архитектор, представитель специальности, которая соединила в одном лице науку и искусство. Ведь и Уэллс тоже в своем роде архитектор — в его лице соединилась математика и живопись, правда, не просто живопись, а живопись словом, но это уже не так важно.

В условленное время я был у Бегли. Меня встретил небольшой человек, спокойный и задумчиво-неторопливый — на нем была серая куртка, сшитая из толстой ворсистой материи, больше, пожалуй, осенняя, чем летняя, — с утра непогодило. Он извинился, что не сможет сию минуту уделить мне внимание (у моего хозяина — гость неожиданный — оказывается, это бывает и у англичан), и проводил меня в библиотеку.

— Вот мое богатство, — сказал он, указывая на полки с книгами. — По-моему, это одно из самых полных собраний Уэллса.

Наверно, Бегли был младше Уэллса лет на двадцать. Это расстояние необходимо было ему, чтобы постоянно иметь Уэллса в поле зрения, не упускать его из виду, скрупулезно отмечая каждый его большой и малый литературный успех, при этом, если это была книга, брошюра, журнальная публикация, газета, это находило отражение в библиотеке Бегли. Он точно шел за Уэллсом годы и годы, заботясь о том, чтобы то ценное, что совершал писатель, не расплескалось и не пролилось; все собрать в невидимый ковш.

Бегли задерживается со своим гостем — он точно хочет, чтобы время для первого осмотра библиотеки было у меня достаточным. Если девиз, обозначенный на экслибрисе, подсказан Бегли его жизнью, то мой хозяин натура деятельная: «Стремись совершить, и господь будет с тобой». Говорят, что первое впечатление