был считаться с таким значительным фактором, как Советская Россия, и полагал, что именно она является предтечей всемирного государства, каким его видел в своих мечтах Уэллс. Плановое начало в самом существе Советского государства, а потом партия, да... большевистская партия!.. Как это ни парадоксально для такого человека, как Уэллс, но его в высшей степени интересовало все, что относится к самой сути и характеру партии большевиков. Я пытался разобраться в этом, спрашивал себя: почему так... писатель-утопист, сторонник фантастических проектов и... партия большевиков? Видно, в сознании Уэллса представление о большевиках своеобразно преломилось, и он увидел в их лице рыцарей, борющихся за осуществление идеи всемирного государства. Он завидовал Ленину: ему бы, Уэллсу, такую партию — он, пожалуй бы, осуществил идею всемирного государства! Поэтому он не переставал интересоваться, как Ленин вызвал к жизни такую партию. Уэллс был одним из тех немногих буржуазных интеллигентов, которые видели заслугу Ленина прежде всего в том, что он создал партию большевиков, а потом дал жизнь идее Октября, а не наоборот. Однако это не единственная причина, заставившая Уэллса покинуть родной остров и отправиться в Россию. Другая причина: его интерес к необычному... «Такого еще земля не знала: надо видеть это, своими глазами видеть!» И Уэллс отправился в Россию.

Главный итог его поездки: Ленин! Здесь необходимы разъяснения. Известно предвзятое отношение Уэллса к Марксу. Не зная Маркса, не дав себе труда познать принципы марксизма, Уэллс закоснел в неприязненном отношении к великому учителю. Очевидно, какие-то черты Маркса, каким тот виделся Уэллсу, писатель хотел распространить на всех марксистов, когда направлялся в Кремль. Однако впечатление, произведенное живым Лениным, не имело ничего общего с примитивной схемой о человеке, которую выносил в своем сознании писатель. Уэллс был повержен, однако, как мог, защищался. «Мечтатель! Кремлевский мечтатель!» — воскликнул Уэллс, услышав рассказ Ильича о плане гидроэлектрификации России. Если вспомнить, какое ненастье голода и разрухи свирепствовало тогда в России и насколько безрадостно было все, что видел Уэллс, то станет понятным вывод, к которому пришел писатель: «Кремлевский мечтатель!».

Однако к концу двадцатых годов Уэллс стал сознавать свою неправоту, а после второй поездки в Советскую Россию, которая совпала с выполнением первой пятилетки, убедился достаточно, что был не прав... Но как своеобычно размышлял Уэллс в этом случае. Он полагал, что Маркс — начетчик, а вот Ленин... человек ума творческого! Уэллс говорил мне: «Вы называете это «развитием марксизма», однако я назвал бы это по-иному: если жизнь требовала, Ленин, оставаясь верным Марксову учению, шел на поиск, на эксперимент... нет, не только вызвав к жизни план ГОЭЛРО, но еще более грандиозное новшество, как НЭП!..» Уэллс подчеркивал, что видит в Ленине человека революции, сутью которой всегда было творчество.

— А как встретила Уэллса, вернувшегося из России, официальная Великобритания? Верно ли, что откровения Уэллса явились для нее сюрпризом?

— По-моему, сюрпризом, хотя Уэллс отнюдь нам не льстил... Его атаковал в «Дейли экспресс» Черчилль, атаковал со свойственной ему яростью. Не забывайте: это была осень двадцатого года — только что потерпело поражение английское вторжение в Россию, поражение, которое для Черчилля означало больше, чем неудачный исход знаменитой дарданельской операции, вызвавшей его уход с поста морского министра... И вдруг Уэллс выступает в защиту России и Ленина: почтенный тори взъярился. Надо отдать должное Уэллсу, он ответил Черчиллю с завидной точностью и спокойствием, что Уэллсу удавалось не всегда... По словам Уэллса, сейчас же по возвращении из России он пошел к Керзону, к тому самому, чучела которого в отместку за антисоветизм наши комсомольцы позже сжигали на площадях. Как рассказывал мне Уэллс, он пытался убедить Керзона, что правительство России в нынешних сложных условиях является единственным возможным правительством и независимо от мнения британских министров, а может быть вопреки этому мнению, необходимо с этим считаться. Уэллс признал, что Керзон остался глух к его доводам — броню антисоветизма, в которую был облачен маститый министр Британии, ничто не могло пробить. Однако Уэллс продолжал действовать, и, как признавался он потом, торговый договор с Россией был заключен и в какой-то мере благодаря его усилиям... Если же говорить о том, какое влияние на отношение Уэллса к Советской России оказала его поездка к нам в двадцатом году и встреча с Лениным, то ответ будет один: он был другом Советской, страны, другом нелегким, но и в критике в наш адрес он был способен отличить главное от второстепенного: он хорошо понимал, что дала миру Россия Октябрьской революции, Россия Ленина... Кстати, это хранят сочинения Уэллса, особенно, разумеется, его научная публицистика, которая занимала столь большое место в его творчестве... Есть смысл исследовать все опубликованное и не опубликованное Уэллсом именно в этом свете, исследовать и собрать воедино — результат может быть для нас обнадеживающим...

Мне были интересны последние замечания Ивана Михайловича — просматривая библиотеку Бегли, я тоже почувствовал, как богат материал, характеризующий отношения Уэллса к России и к Советской России в особенности. Кстати, Бегли обещал передать библиотеку институту Горького. Сделал он это? Я позвонил в институт: Бегли сдержал слово — библиотека в Москве.

Я склоняюсь над книгами Уэллса — да, в высшей степени заманчиво собрать все это воедино. Прежде всего статьи, разбросанные в прессе, в сборниках, посвященных России (наверно, в библиотеке Бегли представлены не все), целые пассажи в труде Уэллса «Взгляд на историю», в знаменитой книге писателя «Опыт автобиографии».

Разумеется, все, что говорил Уэллс, — не однозначно. Больше того: это многотрудно, нередко требует обстоятельного разговора, полемики, возражения, однако по этой причине не должно предаваться забвению. К тому же благодарно поспорить с другом — все, что останется в итоге этого спора, будет твоим богатством.

6

И вновь я обратился к пометкам Ленина на книге Уэллса.

Как помнит читатель, с них был начат наш рассказ, ими мы хотели бы его и закончить. Кстати, за это время вышло новое издание «России во мгле». И в конце ее со ссылкой на «Иностранную литературу» воссозданы страницы экземпляра книги, прочитанной Лениным. Язык пометок, как всегда у Владимира Ильича, лаконичен и емок: подчеркнутые и отчеркнутые пассажи, вопросительный и восклицательный знаки, выразительный знак «NB». Как ни велико, надо полагать, было волнение, с которым Владимир Ильич читал эту книгу, самая эмоциональная пометка его на полях: восклицательный знак. Однако известная сдержанность реакции Ленина нас обмануть не может: очевидно, Владимир Ильич отдает должное доброй воле писателя, но воинственно полемизирует с ним. Предмет полемики: Маркс, марксизм. Единственный вопросительный знак, поставленный Лениным