быть иначе, когда рядом был Гидаш. Большой венгерский поэт, носитель революционного начала, он многие годы отдал изучению литературы русской — его познания здесь завидны. Отрадным итогом работы наших друзей явились книги, много прекрасных венгерских книг, изданных в эти годы по-русски...

До отхода поезда остаются минуты, а на перроне, как на большом приеме: гостей так много, что хозяев не хватает.

К дверям вагона идет Ирина Кун.

— Мне сказали, что мама хочет написать книгу о Бела Куне? — спрашиваю я Агнессу.

— Да, она готовится к этому — кстати, венгерские архивы могли быть здесь полезны...

Поезд ушел.

Полетели один за другим, будто вдогонку за ушедшим поездом, месяцы.

Приходит письмо от Агнессы, в конверте вместе с письмом фотография. Импровизированная трибуна под открытым небом, говорит Бела Кун. Судя по толпе, окружившей трибуну, где-то на нашем юге. Вопрос Агнессы: «Вот этот, облокотившийся рукой о борт трибуны, четвертый от отца, Джон Рид?..» Очевидно, книга Ирины Кун заметно продвинулась — вопрос Агнессы о Джоне Риде может быть вызван этим обстоятельством. В Будапешт пошло ответное письмо: «Да, это Джон Рид. Фотография сделана в конце лета или ранней осенью 1920 года — Бела Кун и Джон Рид были на конференции народов Востока в Баку».

Наверно, книгу Ирины о Куне ждет не только Венгрия — ее ждут повсюду, где помнят имя революционера, ее ждут и в России. Какой будет эта книга? Ирина Самойловна была сподвижницей страдной жизни Куна. На самых крутых поворотах этой жизни. И тогда, когда, проводив мужа в солдаты, осталась с младенцем на руках. И все сто тридцать три огневых дня Коммуны, от рождения Коммуны до ее трагического часа. И в те минуты безвестности, когда, вернувшись в Россию, Кун ушел на фронт добивать гидру контрреволюции. И позже, когда по указанию Коминтерна вновь оказался в центре Европы, едва ли не у венгерской границы и был схвачен австрийской тайной полицией и предстал перед трибуналом... И во всех иных испытаниях, которые подстерегали борца за рабочую правду на его пути к цели, она была рядом, друг и жена революционера. Книга, которую она задумала, — не просто летопись жизни мужа, это книга-дневник самой Ирины Кун. А что значит для нее дневник? Прежде всего труд нелегкой мысли, труд раздумий — позади лег длинный путь. Надо осмыслить события этого пути. Может быть, немножко и для себя (когда мысль отслаивается на бумаге, она зримее), но главное для тех, кто молод: им бороться, им жить.

2

И вот ранняя весна, самая ранняя. Вокзал в Будапеште.

— А как в Москве сейчас? — спрашивает Агнесса. — Город еще в снегу, но на Гоголевском бульваре уже шумят грачи и у метро продают веточки мимозы, чуть подсохшие, от которой пальцы становятся желтыми, — она, смеясь, шевелит пальцами. — У вас будет много работы в Будапеште.

Я был в семье Кунов. Их дом по ту сторону Дуная, в Буде.

Дом приметен, и я нахожу его без труда.

Но для меня не просто войти в него — он для меня дом Куна.

Кажется, что книга, лежащая на садовой скамейке корешком вверх, раскрыта им — он сидел здесь только что и должен вернуться.

Переступаю порог — сумеречно. Тишина и запах сухих цветов.

Сейчас вечер и семья дома, но это не очень обнаруживается. Впрочем, Николая, наверно, нет — он врач-хирург — в клинике.

На столе — стопка писем, полученных от русских корреспондентов Агнессы.

— Библиотека венгерских поэтов продолжает выходить? — пытаюсь установить я.

— Да, разумеется, при этом не только в Москве, но и в Будапеште.

— Вы не оговорились: венгерских поэтов в русских переводах?

— Именно.

Оказывается, библиотека венгерских поэтов, которая трудом Агнессы и ее московских друзей, была издана в Москве, теперь воссоздается в Будапеште, воссоздается с большой тщательностью. Впрочем, это новое издание не просто воспроизводит старое. Оно будет пополнено переводами, которые сделаны советскими поэтами в последнее время.

— У вас по-прежнему много дел в Москве, Агнесса?

— И у меня, и, пожалуй, у мамы, особенно с тех пор, как она начала работу над книгой.

— Наверно, ей будут полезны не только архивы будапештские, но и московские?

— Да, разумеется, хотя и поездка в Москву для нее не проста.

— Но то, что трудно для мамы?..

— Конечно же, я побываю в архивах и разыщу все необходимое...

Когда-то, в работе над переводами Петефи и Ади, мама была помощницей Агнессы: она помогала уяснить нужное слово, добраться до сути, когда эта суть была не на поверхности, понять подтекст. Сейчас они поменялись ролями: помощницей, а может даже немножко секретарем, стала дочь, особенно, когда речь шла о русских источниках, а для будущей книги Ирины Кун это важно: слишком велика роль революционной России в жизни венгерского революционера. Ведь ядро книги в какой-то мере документально: письмо Ленина Бела Куну, радиодепеши Чичерина, статьи, речи, интервью самого Бела Куна, его показания на процессах, которые были в жизни революционера, телеграммы, адресованные реввоенсоветам армий и подписанные командующим южным фронтом М. В. Фрунзе и членом Реввоенсовета Бела Куном, приказы по фронту и директивы армиям, да мало ли документов! Я представляю состояние Агнессы: разыскать каждый такой документ — немалая радость, документ, в котором имя отца стоит рядом с именем Ленина. И не только Ленина, но и Чичерина, Калинина, Фрунзе. Разыскать. Пусть работа эта будет в какой-то мере даже секретарской, пусть она будет в точном смысле этого слова технической, для Агнессы она почетна: ведь речь идет о книге матери.

Наверно, у Ирины Кун потребность написать книгу вызрела с годами. Это должна быть книга не только о Бела Куне, но и о ней самой, Ирине Кун. Книга сурово-нелегких дум о прожитом. Потребность собрать эти мысли воедино, наверно, никогда для Ирины Кун не была так сильна, как теперь: с того жизненного холма, на который взошла Ирина Кун в свои семьдесят лет, прожитое видится лучше.

А что ей виделось с этого холма?

Ирина Кун происходит из семьи трансильванских интеллигентов, некогда состоятельных, но потом разорившихся. Она встретилась с Бела Куном, когда звезда молодого революционера только что взошла. Юноша в широкополой шляпе с красным галстуком, повязанным крупным узлом, был очень приметен. Его речи в защиту рабочих вызывали всеобщее осуждение в кругу, к которому принадлежала Ирина.