дипломат Коммуны так: «Сегодня, товарищи, у венской буржуазии мурашки бегают по спине, она уже приготовилась к самому худшему — установлению диктатуры пролетариата». Мог бы с казать так? Или послать призыв-набат, призыв — удар колокола, призыв — сигнал тревоги: «Глубокоуважаемый товарищ Ленин!.. Я отлично знаю, что не я, а сам пролетариат будет решать свою судьбу. Но я прошу Вас и впредь оказывать мне Ваше доверие... Шлю Вам самый сердечный привет как от себя, так и от своих дорогих товарищей и друзей, а также несколько статей моих соратников, борющихся и работающих рядом со мной в первых рядах революции».

И вновь Кун смотрит на далекий край неба. Небо светлеет, оно светлеет червонным зоревым светом именно так, над Карпатами. И вот уже занялся ветер, вызванный нарождающимся утром. Неровен час, услышишь гул канонады...

4

Незадолго до отъезда я вновь был у Кунов в их доме по ту сторону Дуная.

— Верно ли, что мама получила из Москвы переписку Куна с Чичериным? — спросил я Агнессу.

— Да, несколько радиодепеш, которые хранились в архиве МИДа.

— В этих радиодепешах — история Коммуны?

— Да, Коммуны и, пожалуй, России той поры...

Мы идем по дому.

— Мама, где ты? — говорит Агнесса.

Дверь в комнату открыта, но комната пуста. На столе стопка машинописных страниц, очешник с очками, карандаши (по всему видно, что хозяйка комнаты только что работала), раскрытая книга: быть может, избранные статьи и речи Бела Куна, а может быть, том Ленина?

Мы идем в сад, а я спрашиваю себя: когда Ирина Кун раскрывает том Ленина, наверно, на память приходит тот ноябрьский день 1922 года, когда она пришла вместе с Бела Куном на Конгресс Коминтерна и на лестнице встретила Ленина... Он пожал Бела Куну руку и, взглянув на Ирину, спросил участливо: «Жена?» А потом возник разговор. Он был коротким, этот разговор на лестнице Дома Союзов, но в нем было для Ирины нечто такое, что забыть не просто. Ленин спросил Ирину, как жилось на Урале, куда она переехала вместе с Бела Куном, как дался ей русский язык. «Надо выучить русский язык и хорошо выучить», — произнес он и начал расспрашивать о детях, о том, не тоскует ли она по родине, о здоровье ее — Владимир Ильич знал, что она болела. Наверно, все это было характерно для Ленина: через несколько минут он должен был выступить с докладом на более чем глобальную тему («Пять лет российской революции и перспективы мировой революции») и, наверно, был во власти того, что предстояло ему сказать делегатам, однако встретил человека, который ему дорог, и на минуту жизнь и заботы этого человека стали его заботами: русский язык, дети Куна, болезнь Ирины... Как же можно забыть все это?

Я смотрю на Ирину Кун — в сизых будапештских сумерках она мне кажется бледнее, чем тот раз в Москве, однако глаза ее стали и больше и ярче. Ранним вечером, когда линии улиц, высветленных электричеством, становятся четче, наверно, и у нее искушение взглянуть на город... Да, в этот час он точно поднимается тебе навстречу всей мощью своих мостов и заводов. Город Коммуны, а следовательно юности твоей. Если есть возможность силой памяти, силой мысли вызвать образ человека, который для тебя бесценен, то, наверно, при взгляде на город.

— Коммуну называли островом... но ее спасение было в том, чтобы перестать быть островом? — спрашиваю я.

— Да, товарищ Бела Кун думал об этом, мечтал об этом, — был ответ.

Я вышел на улицу, в ее пролете был виден Дунай. И не только Дунай. Казалось, виден был Пешт. И степь за Пештом. И Тисса, что разделила степь надвое. И Карпаты за Тиссой. Те самые Карпаты, что стали мостом из Коммуны венгерской в Коммуну русскую. Мостом, о котором мечтал Бела Кун.

ДОРОГА ПЯТАЯ

РУССКАЯ ЗВЕЗДА ЛИНКОЛЬНА СТЕФФЕНСА

Лучше быть непосредственно связанной с революцией, чем наблюдать ее. А Россия может продвинуть тебя на века вперед, к цивилизации. Она бросит тебя туда, куда пришла сама, и покажет тебе будущее. И это будет полезно сыну и мне. Россия — это как раз то, чего так не хватает и что так необходимо всем нашим молодым писателям: и Дороти Паркер, и Хему, и Дос Пассосу.

Линкольн Стеффенс.

Из письма Элле Уинтер

Когда зимой сорок второго зримо обозначились контуры нашей победы под Сталинградом, в Москву устремился поток корреспондентов. Не могу сказать, что их было мало в Москве и до этого, однако с победой наших войск на Волге корреспондентский корпус обрел такие размеры, каких он не имел здесь никогда прежде.

Ранней весной сорок третьего приказом по Политуправлению Красной Армии я был возвращен на работу в отдел печати Наркоминдела, который покинул в самом начале войны. Прибыв в Москву из только что освобожденного Воронежа, где я был корреспондентом «Красной звезды», я застал Наркоминдел уже на Кузнецком мосту. Это было хорошей новостью: в осень сорок первого Наркоминдел переехал в Куйбышев. Правда, отдел печати, а вместе с ним и многие иностранные корреспонденты, тут же возвратились в Москву и оставались здесь безвыездно. Каждый раз, когда я приезжал в Москву с фронта, я не отказывал себе в удовольствии навестить своих товарищей по отделу. Как это ни парадоксально, но в грозное это время Наркоминдел вернулся едва ли не в те самые апартаменты гостиницы «Метрополь», которые покинул более чем двадцать лет назад.

И вот Наркоминдел теперь был вновь на Кузнецком, и это свидетельствовало: наши дела идут все лучше. Да и сам вид красной гостиной, в которой каждый вечер с получением в отделе очередной сводки Совинформбюро собирались корреспонденты, свидетельствовало о том же. Никогда прежде, да, пожалуй, и позже корреспондентский корпус в Москве не собирал столько первоклассных имен, сколько он собрал в эту весну сорок третьего года. Над просторами России вставало трудное солнце победы. Вставало зримо. И мир хотел видеть этот восход. Со времени Октября не было в мире события больше, а если взглянуть на него глазами тех, кто ежевечерне собирался в нашей красной гостиной, сенсационнее. В тот апрельский вечер 1943 года, когда я прямо с Казанского вокзала, при погонах и вещевом мешке, явился в отдел печати, мои товарищи по отделу (а среди них были и те,