с кем я работал в Наркоминделе еще до войны) могли представить меня некоторым из корреспондентов.

Сейчас точно не помню, как состоялось это представление, однако, если оно имело место в тот день или последующие, вряд ли была необходимость пространно комментировать каждое имя: они были мне известны. Когда-нибудь я расскажу об этом своеобразном содружестве имен и лиц, которые собрала наша победа под более чем просторным кровом большого дома на Кузнецком мосту. Сейчас же хочу сказать, что то, что я делал в отделе печати во время войны, в какой-то мере напоминало работу военного корреспондента, впрочем, к обычным корреспондентским хлопотам прибавилась забота о разноплеменном и разноязычном корпусе военных газетчиков.

Что же касается маршрутов, то они мало чем отличались от маршрутов военкоров. Там была и Корсунь, куда в февральскую стынь и непогодь мы пробивались на доброй полудюжине У‑2 (один сдавал — пересаживались на другой), с Ральфом Паркером, садились и на берег реки, и на дорогу, и в открытом поле. Здесь был и Ленинград, еще находящийся в блокаде, куда мы летали ночью через Ладожское озеро. Здесь были и Севастополь, и Одесса, и район Ясс, а еще раньше Смоленск, Харьков, Карелия... Среди корреспондентов были военные газетчики, видавшие и гражданскую войну в Испании, и европейский театр этой войны, и воздушную войну над Англией, и войну на атлантических и тихоокеанских просторах, а были гражданские лица, для которых война в России была их боевым крещением, при этом несколько женщин.

Среди них Элла Уинтер. Она прибыла к нам в 1944 году и оставалась до конц войны.

Наши поездки по фронтам и для мужчин были испытанием достаточно суровым. Казалось бы, тем более трудными они будут для женщин. Однако я мог подумать об этом, имея в виду любую из корреспонденток, но только не Уинтер. В то время Уинтер было уже больше сорока. Ее большие темные глаза и крупные губы, ее манера одеваться ярко и необычно, ее голос, в котором было нечто от контральто, наконец предпочтение, которое она постоянно отдавала обществу корреспондентов перед кругом корреспонденток, выдавали в ней человека, которому были по плечу и не такие испытания. В поездках по фронтам она старалась быть ближе к тем местам, где пахнет огнем, и попытки наших офицеров оградить корреспондентов от превратностей войны были в тягость и ей.

— Поймите, что мы военные корреспонденты! Военные! — не раз говорила она.

Надо отдать должное Элле Уинтер: ее некоторая строптивость сочеталась с душевной деликатностью. Известно, что поездками корреспондентов в районы военных действий руководили штабы соединений и фронтов. Когда это происходило в момент крупных операций (корреспонденты хотели быть свидетелями этих операций), у фронтов было достаточно дел не менее важных, чем прием корреспондентов. Естественно, что до корреспондентов могли и не доходить руки. Это бывало редко, пожалуй, даже очень редко, но бывало. У корреспондентов это могло вызвать обиду, у многих корреспондентов, но только не у Эллы Уинтер. При всех обстоятельствах она оставалась корректна, терпелива, дружески-участлива. Наверно, это явилось одной из причин того, что у меня, например, установились с нею добрые отношения.

«Что она за человек? — нередко спрашивал я себя. — Что заставило ее предпочесть тишину и покой родного очага изменчивой судьбе военного корреспондента и устремиться навстречу русским просторам, которые в нынешнее нелегкое время должны были казаться ей ой же какими грозными. Не характер же Эллы Уинтер заставил ее сделать это?»

Я недостаточно знал Уинтер, чтобы ответить на этот вопрос, и я спросил об этом Ральфа Паркера, который, казалось, был дружен с Уинтер.

— Видите ли, для нее Россия значит больше, чем мы думаем. Много больше.

Я готовился услышать любой ответ, но только не этот.

— Простите, как понять ваш ответ?

— Но ведь Элла — вдова Линкольна Стеффенса.

Элла — вдова Стеффенса! Знаменитого Линкольна Стеффенса. Впрочем, это следует объяснить подробнее.

В моем тогдашнем представлении Линкольн Стеффенс был американским Луначарским предреволюционной поры. Интеллигент-революционер, ищущий истину, бескомпромиссный, в чем-то заблуждающийся, в чем-то торящий свою собственную тропу, друг муз и друг художников, больше их советник, чем наставник.

Я знал, что поиски истины трижды приводили Стеффенса в Россию, при этом в свою вторую поездку Линкольн Стеффенс был у нас в составе миссии Буллита — знаменитая встреча Стеффенса с Лениным относится именно к этому времени.

Помню, что, когда я познакомился с жизнью Стеффенса ближе, сравнение с Луначарским показалось мне достаточно условным.

Полушутливо-полусерьезно Стеффенс называл себя «человеком Уолл-Стрита». Он действительно происходит из семьи бизнесмена, всеми своими корнями связанного с Уолл-Стритом. У Стеффенса было все, чтобы быть преемником отца: ум, достаточная энергия, как он доказал позже, своеобразная предприимчивость, однако не было желания быть преемником отца. Больше того, он принадлежал к тем, кого судьба жестоко сшибла со своими родителями. Впрочем, этому предшествовал процесс сложный и длительный, по крайней мере в жизни Стеффенса. Он полагал: прежде чем избрать свой путь в жизни, человек должен испытать себя в разных сферах трудовой и общественной деятельности, и, следуя этому правилу, Стеффенс побывал в трех университетах, не минул даже военной школы, пробовал себя в столь разных областях, как общественные науки и искусство, мечтал о карьере профессионального юриста, ученого, искусствоведа, знатока экономики и финансов, пока на веки веков не стал газетчиком. Наверно, это было самой натурой Стеффенса: он не мыслил жизни вне общественных интересов страны. Высокая гражданственность была тем воздухом, которым дышал Стеффенс. Он был человеком, для которого общение с людьми, общение широкое и повседневное, было необходимостью. Никогда прежде социальные проблемы для Америки не стояли так остро, как в начале века, никогда пропасть между нищетой и богатством не была так велика, а сама борьба между богатыми и бедными — так остра. Стеффенс взялся за перо. У него был свой взгляд на явления. Он считал, что Америку с ее конституцией и общественными институтами губят плохие люди.

Человек бескомпромиссный и прямой, идущий на врага с открытым забралом, Стеффенс начал поход против сильных мира сего, поход, по размерам своим и страстности беспрецедентный в истории Америки. Он объезжает десятки городов: Чикаго, Филадельфия, Сент-Луис, Нью-Йорк, восточное и западное побережья, американский юг и север, опускается на своеобразное «дно» золотого клана Америки — листает бухгалтерские книги, бывает в банках и на биржах, беседует с финансистами и гангстерами, банковскими клерками и газетными хроникерами и неистово атакует всех тех, для кого коррупция,