но только потому, что волнуюсь за тебя. Тебе следовало бы чаще делиться своими мыслями…

– Честное слово, мы просто поужинали, ничего такого.

– Тебе стали чаще сниться кошмары. Я боялась, что он мог тебя чем-то запугать.

– В самом деле? Не помню ничего такого.

– Ты звала мать во сне. Все твердила: «Лицзяо, Лицзяо…» В тот раз в машине ты ведь тоже видела ее, не так ли? – Цзинфан приподняла стекло. – Хорошо, что сегодня за рулем я… Погода становится какой-то жуткой.

– Я действительно говорила во сне?

– Еще как! – Цзинфан рассмеялась.

Она понимала, что Юэсюэ не хочет продолжать углубляться в эту тему, поэтому закончила этот разговор, чтобы разрядить обстановку.

Они съехали с трассы и направились в сторону городка, в котором находилась тюрьма Наньхай. Чем ближе подъезжали, тем мрачнее становилось небо. Если на трассе еще светило осеннее солнце, то теперь казалось, что они вырвались из одного кошмара, чтобы тут же оказаться в следующем.

Мрачное здание тюрьмы постепенно становилось все выше, все более давящим, отчего у них буквально перехватывало дыхание. Раздался раскат грома, будто сама природа предчувствовала что-то недоброе, сгущая тучи. Это адское сооружение было мрачным и осязаемым, отнюдь не декорацией. И им предстояло не только вырвать Чэнь Линь Шуфэнь из лап судьи, но и спасти заблудшую душу Юэсюэ, погруженную в хаос. В этом спектакле у Цзинфан не было роли, для нее не были прописаны реплики или арии, ей было запрещено выходить на сцену. Но девушка не могла оставаться безучастной статисткой за кулисами – она обязана была помочь Юэсюэ, которая тем временем смотрела на здание тюрьмы Наньхай. Выражение ее лица было не столько напряженным, сколько странно возбужденным; она походила на вулкан, который вот-вот взорвется, уже окутанный клубами дыма. Ее глаза мерцали, словно тлеющие угли, во взгляде читалась невысказанная запретная ярость.

– Чем раньше мы покончим с этим, тем скорее я наконец высплюсь.

– Ты уверена, что справишься в одиночку?

– Не волнуйся. Се Вэньчжэ так жаждет заполучить результаты моих исследований, что ни за что не позволил бы, чтобы мы проделали такой путь напрасно, – самоуверенно ответила Юэсюэ. – Все так, как ты и сказала: если это игра, которую Се Вэньчжэ затеял ради собственной выгоды, то он не станет подставлять меня уже на первом ходе.

– А что, если он давно освоился здесь? Вдруг это ловушка?

– Даже если и так, мне придется рискнуть.

Еще накануне, во время телефонного разговора с начальником тюрьмы, Юэсюэ уже поняла, что без Се Вэньчжэ здесь не обошлось. После того памятного ужина она начала лучше понимать его методы. Он действовал исподтишка, нащупывая слабые места противника. По этой причине Юэсюэ не стала спорить с Цзинфан, признав, что интуиция ее не подводит. Более того, анализ подруги был абсолютно точен. Еще в Штатах Се Вэньчжэ примкнул к академической группе, которую курировала Ханна, посетив Куантико под предлогом научного исследования. В реальности никто и никогда на пушечный выстрел не подпустил бы его к зданию академии ФБР, поскольку у него не было ни четко сформулированной темы исследования, ни даже статуса ассистента. Ему разрешили только слоняться по кафетерию, потягивая обжигающий американо. Его единственной добычей стали разве что фотографии с места визита, чтобы хвастаться потом перед однокурсниками: «Я лично беседовал с агентом в Куантико!» Будучи в неведении, даже старшекурсники раздували заслуги этого азиата до небес – ведь его допустили в святая святых…

Позднее Ханна однажды призналась Юэсюэ: «Его семья, вероятно, оказала щедрую спонсорскую помощь университету. Иначе как он умудрился попасть в группу без научного руководителя и темы диссертации?»

В Бэйчэне Се Вэньчжэ повторил этот трюк. Его навыки с годами становились все совершеннее, поэтому тюрьма Наньхай не стала для него препятствием. Достаточно было упомянуть о дипломе Бостонского университета, и вот уже начальник тюрьмы выписывает для него пропуска… Несколько деловых обедов – и администрация тюрьмы у него в кармане.

Мысли путались у нее в голове, а певица все надрывалась на фоне энки [55] и народных мотивов финальной строкой песни: «Где же твоя совесть?!»

Цзинфан заметила, что Юэсюэ погрузилась в мрачные размышления, из которых ей самой было не выбраться, поэтому взяла ее за руку.

– Если вдруг что-то пойдет не так, немедленно уходи. Договорились? – Она не стала озвучивать вслух все, что имела в виду под этой фразой, – Юэсюэ и так все понимала без слов.

На самом деле Цзинфан мечтала, чтобы ее подруга хотя бы изредка забывала о Чэнь Линь Шуфэнь и Се Вэньчжэ. Но едва их беседы преодолевали порог в три предложения, как Юэсюэ вновь погружалась в свои бредовые видения, будто в их квартире внезапно появлялись призраки. Цзинфан видела, как эти видения постепенно разрушают психику Юэсюэ, мешая той даже преподавать, в то время как сама Юэсюэ верила, что, поскольку уж ей-то известны механизмы психоза, она может волевым усилием исцелить свой рассудок и отказывалась обращаться за профессиональной помощью психиатра. Вместо этого Юэсюэ все глубже погружалась в детали своего исследования, что лишь ухудшало ее и без того хрупкое состояние.

Разумеется, Цзинфан уже проконсультировалась со специалистом и выяснила, что даже сами психиатры регулярно отслеживают свое состояние и вовремя проводят что-то вроде обнуления своего мозга, чтобы продолжать эффективно оказывать помощь пациентам. Однако Юэсюэ вообразила себя медиумом в буквальном смысле, вправляющим душу обратно в тело…

После того случая по дороге в Шуйдиляо, когда все чуть не окончилось лобовым столкновением со встречной машиной, Юэсюэ разработала практику: задержка дыхания на пять-десять секунд, которая помогала ей вернуться обратно в реальность. Однако студенты все чаще наблюдали ее либо в оцепенении, либо с гримасой боли на лице.

– Я буду осторожна… – Голос девушки дрогнул, выдавая неуверенность. Даже ее практика не могла гарантировать контроль над ситуацией. И действительно, приоткрыв дверь машины, она вновь застыла в оцепенении.

Стены тюрьмы, некогда облицованные желтой плиткой, покрылись ржавчиной и граффити. Облицовочные листы железа, некогда бирюзовые, теперь буквально истекали ржавчиной словно кровью, обнажая свое нутро с пугающей скоростью. В мгновение ока здание тюрьмы Наньхай превратилось в крышу рынка Шуйдиляо.

За ржавой перегородкой сидела Чэнь Линь Шуфэнь в оранжевой робе. Она яростными, хаотичными движениями рисовала что-то на бумаге цветными карандашами. С каждым движением ее руки надпись «Тюрьма Наньхай» постепенно трансформировалась в «Продовольственный рынок Шуйдиляо».

Юэсюэ оцепенела, инстинктивно пригнувшись и спрятавшись за листом железа. Ее сердце бешено колотилось. Страх, что Чэнь Линь Шуфэнь ее заметит, пригвоздил девушку к месту. Едва она приоткрыла дверь машины, как порыв ветра захлопнул ее, а