этом-то все и дело. Не каждая женщина хочет, чтобы ее считали «красивой». Особенно если помимо красоты у нее есть еще и ум — в этом случае большинство людей слепы к уму.

— Мне нравятся твои ботинки, — говорю я.

Она довольно вытягивает ногу.

— Правда милые? Я купила их на распродаже в «Ниманс». Там обычно не найдешь ботильонов на платформе и шпильке, но у них была сумасшедшая распродажа обуви, и я подумала: «Да черт с ним, просто пойду посмотрю». Как видишь, мне чертовски повезло. Я купила такие еще и в белом цвете.

— Откуда мне знать, что Димитрий не ждет меня внутри?

Мой резкий переход ее не удивляет. Табби склоняет голову и на мгновение задумывается над вопросом.

— Ниоткуда. Тебе станет легче, если мы дадим тебе пистолет?

Оправившись от шока, я отвечаю: — Да.

— Ты умеешь обращаться с полуавтоматическим «Глоком»?

— Если он стреляет пулями, значит, умею.

Табби снова улыбается.

— Ты мне уже нравишься. — Затем она поворачивается и кричит в открытую дверь: — Милый! Ты нам нужен!

Коннор неспешно подходит, кладет свои гигантские руки на колени и наклоняется, чтобы посмотреть на нас.

— Дай мне свой пистолет, — говорит Табби.

Коннор секунду смотрит на нее, потом на меня, потом снова на нее. И ровно произносит: — Принцесса.

— Давай его сюда, морпех, если только не хочешь спать сегодня на диване.

Он на мгновение закрывает глаза, качает головой, затем выпрямляется. Отстегивает от пояса массивный черный пистолет и неохотно протягивает его Табби.

Она поворачивается ко мне и пускается в техническое описание рабочих частей пистолета и предохранителей. Звучит так, будто она зачитывает страницу продукта от производителя. Закончив, Табби протягивает мне оружие.

— Я сама предпочитаю револьвер 38-го калибра, но мой милый считает, что шестизарядные пистолеты — для девочек.

Она мило улыбается.

— А может, мужчинам просто нужно в два раза больше пуль, чем нам, чтобы выполнить работу.

Я могла бы влюбиться в эту женщину.

— Спасибо, — говорю я, принимая «Глок» из ее рук, потом тяжело выдыхаю. — От этого мне действительно становится легче.

Я проверяю, есть ли в патроннике патрон, и он там есть. Потом проверяю, полный ли магазин, и он тоже полный. Затем я наклоняюсь вперед и засовываю пистолет за пояс джинсов.

— Я бы хотела провести тебя внутрь и все показать, а потом сесть с тобой и все обсудить, после того как ты отдохнешь. У нас есть комнаты, которые вы с Назом можете занять на несколько дней, пока мы…

— Я не останусь с ним, — обрываю я ровным голосом.

Табби пожимает плечами.

— Хорошо. Я просто имела в виду, что у нас тут есть место, если ты хочешь немного освоиться, прежде чем мы перевезем тебя в конспиративную квартиру.

— Конспиративную квартиру?

Табби замечает мое колебание и понимающе смотрит на меня.

— Я знаю, что это ужасно. Но в конечном счете решение о том, хочешь ли ты, чтобы мы тебе помогали, остается за тобой. Никто не заставит тебя делать что-то против твоей воли. — Ее голос смягчается. — Я уверена, что тебе этого уже достаточно.

Когда я отвожу взгляд, тон Табби снова становится деловым.

— Однако я должна сказать тебе, что твои шансы выжить в одиночку дольше тридцати дней составляют примерно двенадцать процентов.

Я резко поворачиваю голову и смотрю на нее, а она снова пожимает плечами.

— Одиннадцать целых и девять десятых, но я округлила. Суть в том, что ресурсы Димитрия огромны, а ты одна. Если только ты не с нами, на что я очень надеюсь.

Меня переполняют эмоции, и мне приходится несколько раз сглотнуть, прежде чем я смогу заговорить.

— Он нанял Наза шпионить за мной.

— Технически, он нанял нас, а мы наняли Наза, но да.

— Как я могу верить хоть единому твоему слову? Откуда мне знать, что ваш план не в том, чтобы держать меня здесь, пока Димитрий не придет за мной? Откуда мне знать, что все это реально?

— Слушай свою интуицию, — следует мгновенный ответ. — А потом решай. Если и есть какой-то другой способ справиться с этим дерьмовым шоу под названием жизнь, я о нем не знаю.

Табби смотрит на меня открытым, спокойным взглядом. Я вспоминаю, как Наз говорила, что у нее был свой собственный Димитрий, и задаюсь вопросом, не было ли это тоже ложью.

— Как его звали? — тихо спрашиваю я, изучая ее лицо.

— Кого?

— Твоего мучителя.

Ее лицо бледнеет. Зрачки расширяются. Легкая дрожь пробегает по ее рукам, прежде чем она складывает их на коленях.

— Сёрен. Он был моим сводным братом. Он был гениальным и прекрасным, но при этом чудовищем. Он причинил много зла многим людям… в том числе и мне.

Ее голос звучит ровно, но я слышу скрытую боль и ярость. Я чувствую все те старые раны, которые до сих пор не зажили.

В это я верю больше, чем во что-либо другое.

— Но ты выжила, — говорю я. — Выживу и я. Пойдем внутрь.

Я открываю дверь и выхожу на яркое утреннее солнце. Наз стоит вместе с Коннором у входа в здание.

Смотрит на меня.

Ждет.

ВОСЕМНАДЦАТЬ

НАЗ

Она выходит. Слава богу.

Я в огромном долгу перед Табби.

Сохраняя бесстрастное выражение лица, я наблюдаю, как Эвелина выходит из лимузина и обходит его сзади. Она ждет, пока Табби вылезет и закроет дверь, прежде чем пойти за ней туда, где стоим мы с Коннором. Она держится рядом с Табби, не отставая от нее ни на шаг, и бросает на нее тревожные взгляды по мере их приближения.

Что бы там ни было сказано в машине, похоже, Эва ей доверяет. Или, по крайней мере, не хочет ее убить, в отличие от меня.

— Эва, это мой муж, Коннор, — говорит Табби, указывая на него.

Своим низким баритоном Коннор произносит: — Рад знакомству, Эва.

Она прищуривается и окидывает его взглядом с ног до головы.

Табби машет рукой в сторону Коннора.

— Пусть этот образ брутального мачо тебя не обманывает. Внутри он просто душка.

Коннор хмурится.

— Мачо-душка, женщина.

Табби посылает ему воздушный поцелуй.

— Супер брутальный мачо-душка, милый, да. Именно это я и имела в виду.

Коннор заметно смягчается.

Табби и Эва обмениваются взглядом, полным всех этих тайных женских штучек, понятных только им, затем Табби командует: — Ладно. Заходим. Дамы вперед.

Мы с Коннором отступаем в сторону, пропуская девушек, а затем идем следом. Когда стальная дверь с глухим лязгом захлопывается за нами, Эва вздрагивает. Но тут же