с меня норовят свалиться, а под ногами рыхлый пепел, куски дерева, изогнутые корни. Сашка подхватывает меня под локоть, я стискиваю зубы и очень стараюсь не споткнуться, особенно когда среди обгорелых веток начинают попадаться кости – грязные, жёлто-серые, старые даже на вид. Кощеев со своими уже рванул дальше, на поляну, и там что-то грохает и вспыхивает.

Пол под лопатками вздрагивает. На лицо сыплется земля.

Страшно, до тошноты, до боли под рёбрами, ещё немного – и страх перевесит, сила сомнёт хрупкое человеческое тело.

Надо держаться.

Тук-тук.

Ветки прямо перед нами дёргаются, из-за обломка дерева высовывается скалящийся череп со светящимися глазами. Тварь неловко опирается на руки, приподнимается, за голыми рёбрами чёрно-красное месиво мерцает и пульсирует, как угли в мангале. От выстрелов мертвяк дёргается, шипит, свечение в груди тускнеет, от удара копья он отлетает на пару метров, но и там упорно пытается подняться.

Рядом со мной возникает Ундина.

– Смотри!

Она раскрывает пустую ладонь, с резким хлопком смахивает с неё плетение, похожее на крупную снежинку, и тут же ещё одно, ещё, ещё. Тончайшие ледяные диски врезаются в тварь, режут на куски, перебивают шею. Я пытаюсь повторить, с дисками выходит не очень, но направленный мною кусок льда отрывает отлетевшему черепу челюсть. Свет в глазницах гаснет.

Один из спецназовцев оглядывается и коротко матерится.

– Они восстанавливаются! Бегом!

Бегом не выходит. Оглушённые Кощеевым твари пытаются собраться заново, получается у них не очень, но мне думается, это дело времени и магической подпитки от создателя. По дороге мы успеваем одолеть ещё пяток полудохлых скелетов: чистым стихийным льдом, от которого не защищает некромантия, и грубой физической силой – если двинуть скелет кулаком, древком копья, прикладом автомата или резким порывом ветра, он отлетает с дороги, теряя кости.

Поляна выглядит так, как в моих видениях – чёрная угольная корка, старый сруб в центре, кривой и жуткий, совсем как тот, что мы видели весной. Команда Кощеева окружает дом, машины останавливаются на краю поляны, пулемётчики, спецназ и маги слаженно лупят по чему-то невидимому, а оно отзывается звенящим гулом, но не поддаётся.

Я пытаюсь сделать шаг, но спецназовец ловит за локоть.

– Нужно перенасытить щит, – поясняет быстрым шёпотом. – Ждём.

Я стискиваю кулаки и заставляю себя оставаться на месте, хотя внутри нарастает ощущение паники. У нас так мало времени, ну сколько можно возиться с этим щитом, маги там или что?!

Тук. Тук. Тук.

Дыши, только дыши, мы ведь почти рядом, ещё немного…

Кажется, я говорила вслух. Прямо передо мной вырастает Игорь, лицо перекошено яростью и страхом.

– Сколько?! Сколько осталось?!

Беспомощно пожимаю плечами. Прямо сейчас они живы, и мне чудится, что это «сейчас» становится тяжёлым, неповоротливым, давит на спину, заставляет напрягать мышцы, словно мне самой нужно протаскивать его вперёд, вращать гигантские шестерни невидимых часов, секунду за секундой, щелчок за щелчком. В какой-то миг я осознаю, что Адель тоже меня слышит, и её мысленный крик оглушает, бьёт по нервам.

Помогите!

Пожалуйста!

Меня скручивает от боли, не сразу получается сделать вдох. Ундина коротко ахает и падает на колени, по её лицу текут слёзы. Сильф сгибается пополам и утробно рычит, а потом распрямляется пружиной, превращается в белое пламя, вырастает вдвое, бросается к дому, и мне хочется крикнуть вслед, что он придурок и чтоб стоял на месте, но дыхания не хватает. Белый сполох с размаху влетает в невидимую стену, звон, грохот, вспышка…

Порыв ветра бьёт по лицу, мелкие камешки царапают щёки, угольная пыль забивает нос. Тем, кто стоял рядом, повезло ещё меньше, взрыв щита расшвырял людей в стороны, но и спецназовцы, и маги почти сразу вскакивают на ноги, видимо, приложило не так уж сильно.

Основной удар достался Сильфу.

Он лежит на земле, в человеческой форме, ровно посередине между мной и домом. Дёргается, тихо стонет, переворачивается со спины на бок – на рубахе чёрно-серые разводы и смазанные красные пятна.

Сильфа я тоже слышу.

Ему плохо, ему больно, и меня швыряет вперёд странное ощущение, что я могу помочь. Я успеваю пробежать половину расстояния, как сзади, от Ундины, приходит беззвучный вскрик, и вспышка страха, и ярость, и я спотыкаюсь, взмахиваю руками, теряю равновесие, падаю…

Это спасает мне жизнь.

Сильфа дёргает вверх. Человеческую фигуру окутывает белое пламя, огромный огненный шар бросается ко мне – если б успела добежать, спалил бы на месте. Могучий рёв позади я скорее ощущаю всем телом, чем слышу, огромная тёмная туша перелетает через меня и сбивает Сильфа с траектории, отшвыривает назад. Кажется, нормальные медведи так прыгать не умеют.

Я мотаю головой, пытаясь сосредоточиться. Нити, связывавшие меня с элементалями, порвались, и мне жизненно важно восстановить их снова. Гошка рядом зло верещит, ему басовито отвечают мантикоры, медведь встаёт между мной и Сильфом, пригнув голову и широко расставив лапы. Я поднимаюсь на четвереньки, потом на колени, вцепляюсь в длинную густую шерсть, встаю – в голове истерическое хихиканье на тему блох, вычёсывания и ветеринаров для дорогого супруга, но нет, я ещё не сошла с ума, ещё рано, я нужна – им.

Нашариваю внутри себя связь с Ундиной – она отзывается легко, как будто стоит рядом и берёт меня за руку, я чувствую тревогу и готовность действовать. Слышу Саламандру: её отклик слабый, не пожатие – лёгкая дрожь пальцев. А Сильфа…

Сильфа не чувствую.

Неправильно.

Неудобно.

Больно.

Поднимаю голову. Сильф висит в воздухе, раскинув руки, невысоко – всего в полуметре над землёй. Языки полупрозрачного пламени прорываются сквозь одежду, сквозь кожу, но выглядит он почти человеком, кулаки сжаты, лицо покраснело и дёргается, из глаз катятся слёзы. Он ловит мой взгляд и проговаривает, явно через силу:

– По-мо-ги…

– Не подходите к нему! – рявкает Кощеев. Он стоит справа, наставив на Сильфа посох, из глазниц черепа сыплются синие искры. – Он под воздействием! Я держу…

Его перебивает смех. Холодный зловещий хохот доносится, кажется, со всех сторон, земля вздрагивает, шевелится, чёрная корка трескается, столбы-идолы вырастают, заключают поляну в круг, и у них тоже светятся глаза. А над крышей страшного дома на фоне неба медленно поднимается громадная, полупрозрачная фигура, укутанная в рваный чёрный плащ, и под капюшоном – темнота.

– Не удержиш-ш-ш-шь, Костенька, не спасёш-ш-ш-шь… К Марьюшке своей не вернёш-ш-ш-шься, не успееш-ш-ш-шь… Мои они, Костенька… Все мои…

Голос звенит, множится эхом, вибрирует в костях. Сильф дёргается, словно пытается