Я не хочу возвращаться ко лжи.

— Тот больной мальчик из приюта, — от тяжести слова едва не скрежещут о зубы. — Его душа обрела покой.

Элара не шевелится. Не мигает.

И все же что-то меняется в ее глазах. Не удивление, ведь она зарыла слишком много тел для этого, а нечто более тонкое, более опасное. Тот вид неразрешенной тишины, что ложится между мужем и женой, я наблюдал это не раз, каменея и превращаясь со временем в глухое отчуждение.

В груди пустота.

— Элара, я…

— Мне нужно закончить, — она вытягивает лопату и вгоняет ее в землю с такой силой, что камни внизу трещат. Треск эхом разносится по кладбищу.

Какое-то время я наблюдаю за ее работой. За этим яростным ритмом. За тем, как каждый хррк словно вырывает могилу нашего брака, царапая мне позвоночник.

Я прыгаю в яму к ней. Здесь тесно, лопата маленькая. Рост заставляет меня ссутулиться, кости щелкают, когда я обхватываю черенок.

Я качаю головой.

— Ты не понимаешь.

Элара отступает к земляной стене, скрестив руки на груди, и смотрит на меня с выражением, которое я не могу прочесть.

— Я все понимаю.

— Нет. — Я вонзаю лопату глубже, чем нужно. Лезвие лязгает о камень, удар отдается в запястьях. — У тебя есть… сколько? Шестьдесят лет? Семьдесят? Вспышка в масштабах моего бытия. Что нечто столь временное может понимать в вечности?

Слова ложатся скверно, я осознаю это в тот же миг. Вижу по тому, как взлетает ее подбородок, как плотнее смыкаются руки на груди, по едва заметному гневу, который она пытается зарыть под слоем грязи на лице.

— Зато я знаю, каково это, — слова вылетают из нее, как пули, она жестом указывает на узкую могилу, промерзлую землю, на эту невозможную дистанцию между нами, уместившуюся в три фута. — И я понимаю. Просто потому что… — она зажмуривается. Прижимает пальцы к вискам. Когда она снова заговаривает, резкость исчезает, сменяясь чем-то более надломленным. — Прости. Я не должна была… Я просто без сил. Я копаю эту могилу три часа в мерзлой земле, и я просто…

Она замолкает. Дышит. Открывает глаза и смотрит на меня, и под усталостью, грязью и темными кругами под глазами я вижу нечто нежное и ускользающее.

— Ты тоже измотан, — тихо говорит она. — Я вижу.

Я усмехаюсь. Не уверен, что «измотанность» — подходящее слово для той специфической усталости бессмертного, спорящего со своей смертной женой о том, стоит ли любовь той боли, которую она гарантирует.

Я опираюсь на лопату. Молчу.

Элара тоже долго хранит тишину. Когда она подает голос, он меняется, колючесть уходит, остается только осторожность. Размеренность. Голос женщины, выбирающей слова так же, как она выбирает место для надгробия: с ювелирной точностью, ведь если его поставить, оно больше не сдвинется.

— На что ты рассчитывал? — спрашивает она. — После прошлой ночи. После всего, что мы наговорили друг другу, — она вглядывается в мое лицо. — Думал, я просто… приму это? Проснусь рядом с тобой и соглашусь смотреть, как расползается гниль и умирает королевство?

Моя челюстная кость издает сухой, усталый щелчок.

— В тот момент… я не загадывал так далеко.

— Мы оба не загадывали, — она снова откидывается на стенку ямы, задирая голову к звездам. — Но момент прошел, а гниль осталась, и люди продолжают умирать, когда я стою в могиле, которую вырыла в одиночку, потому что не осталось никого, кто был бы достаточно здоров, чтобы мне помочь.

Она снова смотрит на меня.

— Я понимаю, Вейл. — Голос ломается на моем имени. Имени, которое я дал себе сам, но то, как она его произносит… будто оно стало чем-то более личным, чем любое другое слово. — Я сострадаю твоему страху. Я осознаю тяжесть скорби. Но то, что я понимаю причины твоего отказа, не значит, что я его поддерживаю. Не тогда, когда цена этого… — она обводит рукой кладбище, дворец за ним, все вокруг. — Это. Все это.

За ребрами что-то дергается — нутряное, уродливое чувство, точно чья-то рука обхватила мои сердечные струны и выкручивает их.

— Что ты хочешь этим сказать?

Она еще сильнее обнимает себя за плечи, на лице отражается внутренняя борьба. Ее взгляд падает на грязь под ногами, затем переходит на соседнее надгробие и, наконец, неохотно возвращается ко мне.

— Может, ты был прав, — шепчет она. — Может, нам стоит развестись.

Очередной рывок, останавливающий кровь в моем сердце, пока она не остывает до привычного онемения прожитых лет.

— Прошу прощения?

— Если я не могу разрушить проклятие, — продолжает она, и кажется, будто каждое слово вырывают из нее силой, — тогда я должна его кормить. А чтобы его кормить, мне нужен муж, — она сглатывает. — Настоящий. Как ты и говорил.

Как я и говорил…

Воспоминание всплывает с тошнотворной ясностью: я сам велел ей найти мужа, которого она сможет полюбить. Смертного человека. Кого-то со сроком жизни и биологической способностью умереть вместе с ней. Это было моим предложением. Моим стратегическим, разумным, идеально логичным советом, данным с холодным изяществом бога, который еще не вспомнил, что такое тоска.

Но теперь я помню. До боли.

Ревность вспыхивает ослепительным пламенем за грудиной, а следом приходит ярость на безликого мужчину, который посмеет занять мое место подле нее.

— Отказано.

Элара издает смешок. Короткий, резкий выдох носом превращается в белое облачко на морозе.

— Ты меня уже любишь?

Я лишь смотрю на нее, слова кажутся до ужаса знакомыми, но лишенными смысла.

— Что?

— Ты отказываешься меня отпускать, — она делает шаг вперед, и могила между нами сужается до предела. — Ты запираешь меня в браке, который заставляет меня смотреть, как гибнет мир. Где здесь любовь?

Давление за грудиной нарастает, точно сжимающийся кулак, вырывая крик из моей груди.

— Ты пытаешься принудить меня!

— Я ни к чему тебя не принуждаю! — Ее голос взлетает вровень с моим, срывается, дрожит и снова выравнивается. — Но и я не заставлю себя предаваться любви, какой бы настоящей и желанной она ни была, когда она стоит мне моей совести.

— А чего она будет стоить мне? — Это слово вырывается из меня, хриплое и рваное, отскакивая от земляных стен и пугая ворону на соседнем дереве. — Я бы умер за тебя! — голос звучит глухо, надломленно. — Если бы мог, я бы умер за тебя.

Тишина растягивается между нами, словно сама ночь затаила дыхание.

Затем Элара выдыхает. Медленно. Размеренно.

— Умереть за кого-то легко, — слова звучат тихо, почти ласково. И от этого они еще страшнее. — Ты знаешь это лучше всех, — она жестом указывает на меня, на все мое существо,