на каждое сухожилие и кость. — Ты собирал их души. Матерей, что бросались на колыбели. Солдат, что подставлялись под мечи. Стариков, что отдавали последний кусок хлеба и говорили, что им достаточно. — Пауза. — И я это знаю, потому что именно я зарываю то, что ты оставляешь после себя.

Ее глаза смотрят в мои, твердо и не мигая.

— Мы оба знаем, что умереть — легко. Это один миг. Одно решение, и… все кончено. Тебе никогда не придется нести тяжесть того, что будет после, — она склоняет голову набок. — А вот жить для кого-то? Просыпаться каждое утро, даже когда больно, даже когда не представляешь, как идти дальше? — Уголок ее рта дергается. — Попробуй-ка это. Если хочешь меня впечатлить.

В груди что-то трещит. Не сердечные струны. Что-то более глубокое. Что-то… в самом основании.

— А если родится ребенок, — говорю охрипшим голосом. — Наш ребенок. Я буду любить его. Буду держать на руках. Буду смотреть, как он растет, спотыкается и становится чем-то необыкновенным, а потом в один день — в один день, Элара, — я увижу, как он умирает. А потом его дети. И…

— Прекрати.

Слово звучит твердо, но не жестоко. Элара протягивает руку и прижимает испачканную в земле ладонь к моей груди, прямо над тем местом, где ноют струны.

— Каждое надгробие здесь — это след того, кто дорожил бы тем, чего ты боишься, — она цепляется пальцами в ткань моего плаща. — Где-то на кладбище лежит женщина, которая так и не увидела внука. Отец, что умер за зиму до свадьбы дочери.

Дрожь прошивает грудину, такая острая, что я невольно вздрагиваю.

— Элара…

— Они бы отдали все на свете, чтобы просто увидеть один нетвердый первый шаг. Чтобы почувствовать в ладони выпавший молочный зуб. Посмотреть, как их ребенок безумно, глупо влюбляется. — Грубая и мозолистая, ее ладонь скользит вверх по сухожилию на шее и обхватывает мою челюсть. — Вчера во время игры в снежки ты выглядел таким счастливым. Ты был… счастлив?

Моя челюсть движется. Я даже не помню, когда в последний раз был так счастлив, если вообще был.

— Да.

— Ничего бы этого не случилось, если бы ты отверг радость из-за печали о том, что снег в конце концов растает. — Слезы прокладывают дорожки в грязи на ее щеках, но голос не дрожит. — Нельзя получить любовь, не приняв горе. Боль — это цена, которую мы платим за жизнь. И если ты не готов платить, тогда, может… — Ее вторая рука находит обнаженный изгиб моей грудины, пальцы скользят под кость, прижимаясь к исходящему оттуда жару. — Тогда, может, ты и правда труп. Существуешь, да. Но не живешь.

Слова не просто задевают. Они вскрывают. Они проходят сквозь сухожилия и мышцы, сквозь древнюю кость и божественную мощь и находят то мягкое, трепещущее сердце, что сбивается с ритма в груди.

Выдернув лопату из земли, она поворачивается ко мне спиной и снова вонзает железо в грунт.

— Мне нужно закончить.

Я стою неподвижно, как мертвец. Звук лопаты, вгрызающейся в землю, отдается в подошвах, поднимается по лодыжкам, голеням и оседает в костном мозге, точно погребальный гимн.

Я стою в своей собственной могиле.

Глава двадцатая

Элара



Что-то щекочет мои волосы. Это слабое, ритмичное поглаживание. Легкое, как перышко. Едва ощутимое.

Оно вырывает меня ото сна так, как рассвет вытягивает туман из озера. Медленно. Постепенно. Возвращается одно чувство за другим. Сначала осязание. Затем тихий выдох — чужое дыхание. Следом доносится аромат гвоздик, вплывающий в ноздри с нотками земли и снега.

Я открываю глаза.

Вейл сидит на полу подле моей кровати, прислонившись спиной к раме, его длинные ноги согнуты под немыслимыми углами. Одна рука лежит на колене, а другая осторожно перебирает рассыпавшиеся по подушке пряди моих волос.

Я прочищаю голос от хрипоты сна.

— Как давно ты здесь?

Он продолжает медленно и рассеянно распутывать колтуны, глядя на меня зелеными глазами, в которых для одного утра скопилось слишком много всего.

— Какое-то время.

Я вглядываюсь в его лицо. Бледное. Под ресницами залегли тени. Упрямая линия челюсти кажется мягче обычного, будто ночь прожевала его и выплюнула то, что осталось.

— Хочу, чтобы ты знала, — говорит он низким голосом, и его гравийная хрипотца цепляется за что-то хрупкое, — я не до конца убежден.

— В чем?

Он шевелится, поднимаясь на колени у кровати. Его рука оставляет мои волосы и находит щеку, он обхватывает ее осторожным, дрожащим движением, поворачивая мое лицо к своему до тех пор, пока зелень его глаз не заполняет собой все.

— Ты была права. В той могиле. Во всем. — Его челюсть сжимается, мускул под кожей перекатывается, как перо. — Я должен выбрать сам, пока жизнь не выбрала за меня. И путей всего два.

Он долго молчит. Когда он снова заговаривает, голос звучит еще тише. Грубее.

— Либо я разрушаю проклятие. Исцеляю третью струну. И чувствую все — каждую смерть, каждую потерю, весь сокрушительный вес твоего неизбежного ухода — целым и незащищенным сердцем. — Пауза, тяжелая, как влажная почва. — Либо я отказываюсь. Смотрю, как между нами киснет обида. Смотрю, как ты уходишь. Смотрю, как другой мужчина завоевывает твое сердце. Теряю тебя не из-за смерти… — Его кадык судорожно дергается. — А из-за жизни, которую я слишком побоялся выбрать.

Воздух покидает мои легкие порывом, не имеющим ничего общего с дыханием. Я смотрю на него, и пульс внезапно становится таким громким, что отдается в черепе, а пальцы скручивают край одеяла.

— Ты хочешь сказать…?

Он прижимается лбом к моему лбу.

— Оба пути заканчиваются болью, теперь я это понимаю. — Что-то меняется в этих зеленых глазах. Глубина, будто сам человек внутри смотрит на меня пристальнее. — Из двух зол я выбираю то, что позволит мне прожить эту жизнь с тобой до самого конца.

Слова попадают прямо в центр моей груди. Там они обрушиваются внутрь, и сначала меня затапливает радость. Горячая. Золотая. Ослепительная. Следом идет сильный страх, и так резко, что горло перехватывает, потому что… он согласился меня убить.

Я не говорю. Не могу. Вместо этого я тянусь к нему, нахожу его челюсть, притягивая его губы к моим.

Поцелуй поначалу медленный. Дрожащий. Со вкусом соли и бессонных часов, затаившихся в его глазах. Его рука скользит с моей щеки в волосы, придерживая череп, и тот тихий, надломленный звук, что он издает, прильнув к моим губам, разрушает последние преграды в моей груди.

Я притягиваю его ближе. На долю секунды он сопротивляется, затем сдается и