Мы выскочили в коридор одновременно. Мы все были взрослыми и понимали, что такого не может быть, но в сердце всё равно вспыхнул тихий огонёк надежды на чудо.

Там, конечно, никого не было.

— Это Даша пришла с нами попрощаться, — сказала мама с лёгкой грустью и, помолчав, добавила: — Моя девочка.

Когда Даша была жива, я часто гулял с ней вдоль залива. Мог часами идти по набережной или сидеть на камнях, глядя на воду. Она просто была рядом — молчаливый попутчик моих размышлений. Иногда садилась у моих ног и смотрела на воду вместе со мной. В этом совместном молчании было тихое понимание.

После её смерти исчезло не только существо, встречавшее нас лаем. Исчез и этот спутник моих прогулок. Набережная вдоль залива стала пустой.

Мой отчим тоже начал играть иначе. Всё реже сидел на диване и всё чаще стоял у окна с аккордеоном в руках, долго глядя куда-то вдаль.

Однажды я спросил:

— Что вы там видите?

Он ответил:

— Мы похоронили Дашу на том берегу. Я играю — а она меня слышит.

В этих словах не было ни объяснений, ни рассуждений — только любовь. Слёзы выступили сами.

После смерти бабушки я был ранен, но держался. После Даши — сломался.

Это был тяжёлый внутренний надлом. Желаний не осталось. Мог часами лежать на кровати, глядя в потолок, и день сменялся днём.

Спорт я не бросил — он хоть немного поддерживал, когда всё остальное распадалось.

Мама начала беспокоиться. Я отвечал, что всё нормально, но внутри была пустота.

В одну из таких ночей мне приснился сон.

В одну из таких ночей мне приснился сон.

Я лежал на кровати. Было темно. Но я видел.

Стул стоял посередине комнаты. И на нём кто-то сидел.

Только силуэт. И глаза — я не видел их, но чувствовал на себе.

Я не двигался. Лежал и смотрел.

И вдруг понял, что узнаю его. Присутствие было знакомым до холода в груди. Я знал его так давно, что имя должно было вспыхнуть само.

Я открыл рот, чтобы назвать —

И проснулся.

Сердце колотилось. Я лежал на кровати. В комнате было темно.

Я посмотрел в угол. Стул стоял на месте. В углу. Пустой.

Я закрыл глаза.

Перед сном мелькнуло: во сне он стоял посередине.

Я начал просыпаться в четыре утра — без причины. Сердце билось ровно, но внутри было ощущение тревоги, как перед экзаменом. Днём я не мог удерживать внимание на тексте дольше нескольких минут. Страницы приходилось перечитывать. Разговоры раздражали. Любой вопрос требовал усилия.

И именно в этой тишине одному было тяжело. Египет дал импульс, Ксения дала утешение, но пути по-прежнему не было. Случайные переживания не складывались в линию. Нужна была традиция — не как идея, а как живая преемственность, в которую можно встать и не сорваться.

Это ещё не было решением. Но уже стало необходимостью.

Я ясно понял одно: дальше так продолжаться не может. Нельзя жить от вспышки к вспышке, от утраты к утрате, каждый раз собирая себя заново. Требовался порядок — не внешний, а внутренний. Такой, который держится не на настроении и не на силе воли.

Мне была нужна система, способная выдержать моё состояние. Не утешение и не знак, а практика, которую можно повторять каждый день, даже когда ничего не происходит.

Я ещё не знал, какой она будет.

Но впервые искал не переживание, а способ не рассыпаться.

Глава 31. Айенгар

Я продолжал заниматься спортом — он требовал простого действия и давал ощутимый результат.

Сила росла, тело становилось выносливым. Но вскоре стало ясно, что чего-то не хватает.

Гибкости не было. Баланс не держался. В движениях оставалась жёсткость.

Стойка на руках без опоры упрямо не получалась.

Однажды мы с Владиславом пили китайский чай — ему привёз его приятель-китаист. Я пожаловался на этот барьер.

— Ты не гибкий, — сказал Владислав, оглядев мою мускулистую фигуру.

— Плечи сутулые.

— Попробуй йогу.

— И что, это мне поможет?

— Поможет. Тело станет гибче. И с балансом разберёшься — не только в теле.

Влад на мгновение задумался, потом подошёл к книжной полке и долго смотрел на неё, будто выбирал не книгу, а паузу.

Когда он протянул мне томик, на его лице мелькнула короткая, почти мальчишеская улыбка.

— Я тебя хорошо знаю: в студию тебе точно нельзя. Как только йога пробудит какие-то энергии, ты и кондиционер сломаешь, и, возможно, пол провалится. Вот тебе, изучай.

Он усмехнулся — Влад редко смеялся громко. Чаще коротко, почти беззвучно.

Я улыбнулся, но книгу взял серьёзно.

На обложке было написано: «Прояснение йоги». Б. К. С. Айенгар. «Йога Дипика».

Слово «прояснение» остановило меня. Оно звучало не как обещание силы, а как обещание порядка.

Я поблагодарил Влада и, не открывая книгу пошёл домой.

По дороге к метро я неожиданно вспомнил, что впервые услышал о йоге от Владислава ещё в университете. Тогда это не вызвало у меня интереса. Скорее, наоборот — я отнёсся к этому с недоверием, сравнив её про себя с чем-то вроде балета. Но сейчас я впервые по-настоящему обратил на это внимание.

Я не стал переходить к асанам, а сначала открыл предисловие.

Уже первая строчка заставила меня остановиться. Книга начиналась так: «Практика йоги воспитывает важнейшее чувство меры и пропорции».

Какие меры и пропорции?

О границах я думал редко. Всегда позволял силам действовать через себя.

Но книга продолжала — не оставляя места для сомнений:

«…знания опасны для тех, кто, будучи не в ладу с собой, предпочитает использовать их для управления другими людьми и вещами вместо того, чтобы улучшать и совершенствовать самого себя».

Я остановился на слове «управления», и почти сразу всплыла библиотека — спина профессора, тишина, стук падающих книг.

Но важнее было другое: когда он вскочил, во мне мелькнула простая мысль — я сильнее.

Это длилось секунду. И всё же в ней было превосходство. Я его не остановил.

Я пытался оправдаться — говорил себе, что защищал пространство. Но фраза из книги не оставляла лазейки.

Я отложил её. Долго лежал, возвращаясь к этим строкам, пока внутренний накал не собрался в одну точку.

Открыв книгу снова, я понял, что это уже не чтение — текст не позволял уклониться. Между строк проступало знание — не мысль, а указание.

«Йога — это метод успокоения мятущегося ума и направления энергии в конструктивные каналы».

«В конструктивные