я почувствовал под ногами землю, реальность начала понемногу возвращаться.

Когда мы, наконец, сели в такси и тронулись в сторону его квартиры, я вновь ощутил привычный мир. Под моими ногами гремела пустая пластиковая бутылка из-под Спрайта, катаясь по коврику. Я посмотрел на неё и внезапно рассмеялся: мелочь, такая банальная, а как же сильно она контрастирует с тем, что я только что пережил. Всё вокруг снова было обычным — шум машин, гул двигателя, скользящие огни улиц — и одновременно странно чужим после пустоты пирамиды.

Бишой смотрел на меня с тихой улыбкой, как будто понимал: мне нужно было это время, чтобы вернуться.

Бишой отвёз меня в какие-то трущобы, где находилась его квартира. Он провёл меня в комнату и усадил на кровать.

— Спи. Восстанавливайся. Все вопросы — завтра.

Он остановился у двери и внимательно посмотрел на меня.

— Туалет и ванна по коридору. Еда в холодильнике. Зови, если что. В любое время.

Я чувствовал, что в этой пирамиде осталось что-то моё — и что-то новое вернулось со мной. Что именно — я ещё не понимал.

У меня был миллион вопросов, но не было сил даже говорить. Я молча кивнул, лёг и, как только закрыл глаза, провалился в сон.

Глава 28. Хранители

На следующий день я проснулся рано. Свет в комнате был обычным — белым, плоским, без глубины. Несколько секунд я просто лежал, пытаясь понять, где нахожусь. Тело было тяжёлым, словно после долгого напряжения.

Саркофаг не стоял перед глазами, не было ни образов, ни видений. Но было другое — тихое внутреннее эхо. Вчерашнее ощущение глубины не исчезло, но стало менее определённым. Оно как бы распалось на вопросы. Я вдруг поймал себя на мысли, что не знаю, что именно произошло.

Был ли это контакт с чем-то большим или я просто оказался в месте, где воображение стало слишком убедительным? Эта мысль не пугала, но требовала честности. Если каждый сильный опыт принимать без проверки, можно постепенно потерять опору. А если всё объяснять рационально — можно потерять сам путь. Где проходит граница?

В тот момент стало ясно: мне нужна мера. Не как философская идея, а как способ остаться в реальности. И словно подтверждая это, тело напомнило о себе резким, почти болезненным голодом.

Из кухни донёсся звук чашки, поставленной на стол, и негромкий голос Бишоя. Мир возвращался к простым вещам. Я поднялся и вышел к завтраку.

— Конечно, — усмехнулся Бишой, — ты вчера за две — три минуты прожил целую жизнь.

Мы ели странное египетское блюдо из нескольких сортов макарон. Оно казалось мне божественно вкусным. Мне не терпелось задать Бишою массу вопросов, но он остановил меня жестом.

— Сейчас пройдёмся до музея пешком, — сказал он. — Тебе это полезно. Там — все ответы.

По дороге к музею мы миновали большое серое здание с высокими витражными окнами и характерным крестом на крыше. Бишой остановился, перекрестился и сказал:

— Я копт. И Мина тоже.

Я знал, что копты — египетские христиане и поэтому не удивился. Мы прошли ещё пару кварталов и снова оказались перед знакомым зданием Египетского музея. Войдя внутрь, мы направились к чёрной двери, ведущей в служебное помещение сотрудников. Бишой подошёл к мужчине, сидевшему у окна, наклонился и что-то тихо сказал ему на ухо.

Ему было лет пятьдесят — пятьдесят пять, и выглядел он как классический профессор из фильмов про археологов. Мужчина поднял голову, улыбнулся и посмотрел в мою сторону.

— Пойдём в другую комнату, — сказал Бишой, подходя ко мне. — Там будет спокойнее.

Когда мы расположились в старых кожаных креслах, Бишой разлил ароматный чай по чашкам, и мы начали знакомство.

— Кириллос, — представился мужчина.

Я удивился, ожидая услышать что-то вроде Шенуды или хотя бы Рафайла, но он повторил:

— Да, Кириллос. По-вашему — Кирилл.

— Даниил.

Он некоторое время внимательно смотрел на меня, а затем добавил:

— Ну, спрашивай. У тебя же много вопросов.

Он слегка наклонился вперёд, словно действительно был готов слушать, а не учить.

Несмотря на все необычные переживания вчерашнего дня, мне хотелось сначала понять, с кем я говорю, чтобы решить, насколько могу открыться и обсуждать такие откровенные темы. Он, казалось, прочитал мои мысли и, чтобы развеять напряжение, сказал:

— Профессор истории. И… скажем так, я состою в одном старом сообществе.

— В каком?

— Мы называем себя Хранителями. Звучит пафосно, знаю. Но это скорее обязанность, чем титул.

Он усмехнулся, будто сам не любил громких слов.

— Визитки пока не печатаем. И плащей с капюшонами не носим. Это, к счастью, не обязательное условие.

— Впрочем, это сейчас не самый актуальный вопрос. Давай поговорим о тебе, пока всё ещё свежо.

Его вид и манеры вызывали доверие, и я решил рассказать ему всё. Я не умею рассказывать спокойно, поэтому речь вышла эмоциональной, местами даже патетичной. Те, кто меня знают, говорят, что в такие моменты я увлекаюсь, кидаюсь из огня в полымя и иногда даже начинаю кричать.

Он выслушал меня внимательно, отхлебнул чаю и рассмеялся.

— Видишь, сколько ты пережил за эти две минуты? Целую жизнь.

— Две минуты? — удивился я. Мне казалось, что я был в этом трансе как минимум несколько часов.

— Конечно, две минуты! А сколько ты можешь не дышать? Ты дайвер или я что-то пропустил?

Он посмотрел на меня поверх чашки.

— Потому что если ты можешь больше трёх — мне нужно срочно менять методику.

Он чуть наклонил голову и продолжил: — То, что ты пережил, Даниил, обычно переживают как смерть. Сначала ты умираешь, потом воскресаешь. Это переход. В этом состоянии опасно находиться долго без подготовки. А ты не был готов.

— А как именно я должен был подготовиться? — спросил я.

Он помолчал.

— Не в смысле «плохо подготовлен». В другом.

— В каком?

— В теле. В дыхании. В голове. Да во всём сразу. Ты кто по образованию?

— Востоковед-филолог, — ответил я.

— Ну вот, видишь. Ты что, никогда не слышал о пранаяме, медитации, йоге и других восточных практиках? — в его голосе звучало не обвинение, а удивление.

Мне стало стыдно.

В этот момент я вдруг вспомнил Владислава. Он говорил со мной о йоге ещё тогда, в университете — спокойно, без нажима. Я слушал его, но не воспринимал всерьёз. Йога казалась мне чем-то мягким, почти декоративным — вроде балета, к которому сила не имеет отношения. Сейчас это воспоминание прозвучало иначе.

— А есть ещё питание, питьевой режим и многое другое.