успел укрыться за большим камнем. То, что еще вчера у них закончились продукты, полбеды. Куда трагичнее и страшнее дефицит боеприпасов, которые, несмотря на экономию, иссякали, а конца бою не было видно. Теперь уже нет никакого сомнения: роту, скорее всего, еще со вчерашнего дня «духи» пасли, ничем не выдавая себя. Они выжидали, основательно готовясь к нападению и выбирая удобное место. Колесников корил себя, что поверил тишине гор, которая оказалась столь обманчива и коварна. А ведь должны были насторожить его, уже год воюющего в Афганистане, человеческие следы, обнаруженные бдительным узбеком рядовым Джабраиловым на тропе у ручья, где они пополнили опустевшие фляги. До ближайшего кишлака, если судить по карте, несколько километров, так что вряд ли оттуда за водой приходили. Значит, «духи» наследили.

Словно по закону подлости, сели аккумуляторы в радиостанции, которую они, как последнюю надежду, берегли от пуль. Может, еще удастся вызвать на подмогу боевые вертолеты. Без них, похоже, уже не обойтись. «Духи», почувствовав превосходство, нагло наседают, почти в полный рост атакуют гребень, за которым укрылись остатки роты. Кто легко ранен, продолжает отстреливаться. В отличие от пятерых солдат, неподвижно застывших в неестественных позах, чьи взгляды устремлены в бесконечное чужое небо, и совершенно равнодушных к свисту пуль. Парням, толком не пожившим на свете, не познавшим настоящей любви, уже все равно. Чем закончится бой, спасутся наши, попадут в плен или погибнут все до одного, подоспеют на выручку вертушки или так и не прилетят, что напишут в их посмертных наградных и на кладбищенских памятниках, что скажут на поминках родные, назовут ли со временем именем павших школу или улицу, снимут про них фильм или напечатают книгу. Главное, что они погибли в бою непобежденными, приняв смерть по-христиански достойно. Это видели Бог, друзья и враги.

— Товарищ старший лейтенант, мы все погибнем, а я жить хочу! — забившись в истерике, закричал кто-то рядом.

Колесников поначалу подумал, что кого-то из бойцов ранило, вот он и орет от боли сам не свой. Но, увидев стеклянные, наполненные ужасом и слезами глаза хаотично метавшегося человека в форме, с опущенным стволом автомата, он с трудом узнал рядового Литвинко.

— Прекратить панику! — сколько оставалось сил, прокричал ротный. Но боец, не слыша офицера, упал на колени и продолжал голосить, вспоминая Бога и маму. Колесников, выругавшись, бросился к нему. Схватив за плечи солдата, резко встряхнул его:

— Литвинко, мы точно все погибнем, если уподобимся тебе! Приказываю продолжать бой!

Решительность ротного передалась перепуганному бойцу, который начал приходить в себя.

— Беречь патроны! Стрелять только наверняка! — напомнил Колесников сосредоточившимся вокруг него сослуживцам.

Другая часть поредевшей роты во главе со старшим лейтенантом Окуневым оборонялась справа. Позиция у нее была чуть похуже из-за того, что сектор ведения огня ограничен. Было видно, как душманы короткими перебежками все плотнее берут обе группы в двойное кольцо, вырваться из которого живыми если и удастся, то немногим. «Окружить и уничтожить — вот и вся тактическая мудрость, — со злорадством подумал Колесников и до боли сжал зубы от бессилия что-либо изменить в трагически складывающейся обстановке. — Неужели Литвинко прав, мы все обречены погибнуть?» Нет, это был еще не страх, а какое-то незнакомое, однако близкое к нему чувство, ледяным панцирем сковывающее душу, сеющее сомнение, неверие, безволие…

Колесников окинул взглядом оставшихся в живых бойцов своей группы: человек двенадцать вяло отстреливались, экономя патроны. Остальные себя никак не обозначали: то ли убиты, то ли уже израсходовали боекомплект. Примерно с десяток периодически стреляющих стволов насчитал он у Окунева. Может, несколько гранат еще осталось. Одну Виктор приберег для себя. Вот и все их силы. Знали бы душманы про такой весьма скудный запас, поперли бы в полный рост, чтобы ускорить развязку. А так перемещаются короткими перебежками, пригибаясь и падая. Полегло их немало. Колесников лично троих завалил, минимум столько же ранил. Наметан глаз и у его бойцов. Не зря перед выходом в горы частенько всей ротой отправлялись на стрельбище руку и глаз потренировать: там патроны не экономили. Эх, сейчас бы сюда те полные цинковые коробки свинца, расстрелянные в фанеру, они бы показали «духам», как шурави воюют.

Под вечер высоко в небе послышался вначале слабый, затем с каждой секундой усиливающийся неведомый гул. «Уж не глюки ли начинаются?» — с тревогой подумал Колесников, наспех разрывая перевязочный пакет, чтобы наложить повязку на кровоточившую у плеча левую руку, которую душманская пуля задела по касательной.

— Товарищ старший лейтенант, вертушки! — чуть ли не хором прокричали обрадованные, уже потерявшие всякую надежду на спасение бойцы. Он и сам явственно услышал, а потом увидел заходившую на боевой курс пару Ми-24.

«Наверное, сам Бог наводит их на цель», — мелькнула мысль у офицера, уставшего от бесконечных выстрелов и взрывов.

Сколько потом вспоминал, прокручивал в памяти то счастливое мгновение, подарившее им жизни, и каждый раз приходил к мысли: Бог все-таки есть на свете. Не прилети вертушки, максимум полчаса они бы еще продержались. Потом неизбежно закончились бы патроны и остатки роты можно было бы брать голыми руками. Похоже, на это и рассчитывали «духи», не предполагавшие такой трагической для них развязки. Появление вертушек, круто изменившее расклад сил, стало для моджахедов полной неожиданностью. Они поняли, что проиграли почти уже выигранную партию.

Какой-то скрежет и резкий толчок вернули Виктора к действительности. Он будто и не спал, быстро открыл глаза.

— Света, что случилось?

— Я, кажется, сбила человека! — выпалила в страхе супруга.

Их заглохший «жигуленок», словно чувствуя за собой вину, застыл на обочине. Виктор бросился в темноту, к силуэту, ничком лежавшему на асфальте. Это был молодой парень, неизвестно что делавший на дороге в столь позднее время. Может, ехал автостопом, а может, возвращался из деревни в город со свидания. Пульс у парня почти не прощупывался. Судя по луже крови, при падении он сильно ударился головой об асфальт.

— Витя, мы ему уже ничем не поможем. Пусть простит нас Господь, поехали, пока никого нет! — взволнованно затараторила подбежавшая жена и стала тянуть к машине. Он по инерции подчинился. Дорога пустынна, свидетелей нет, только они да безмолвное небо и звезды.

Виктор завел машину и включил передачу, но, едва тронулись, нажал на тормоз.

— Так нельзя, Света. Потом всю жизнь себя ненавидеть будем.

Жена стояла на своем: мол, к чему эти нравоучения, не будь глупцом, поехали. Понятно, в ней говорил страх за содеянное.

— Вызывай ГАИ, а я — скорую, может, еще есть шанс спасти парня! — Виктор по мобильному быстро связался с дежурной бригадой Бобруйска, пообещавшей через