диковинку: двухлетний союзный опыт командования ротой, увы, оказался таким мизером, что впору было его забыть за ненадобностью. В горах совершенно другая тактика боевых действий, к тому же противник навязывал партизанские методы войны. На редкость выносливые физически моджахеды хорошо знали местность и ловко использовали это преимущество.

Приходилось заново всему учиться у офицеров и прапорщиков, чей срок службы в Афганистане истекал.

Виктор был очень признателен командирам взводов Павлу Карпинскому и Сергею Окуневу, имевшим по ордену Красной Звезды, за профессиональные уроки. Только глупый и очень высокомерный человек мог не прислушаться к дельным советам, проверенным под пулями. Карпинский не раз деликатно поправлял его. Получив от комбата задачу провести зачистку кишлака, в котором, по сведениям разведки, находилась спустившаяся с гор на кратковременный отдых банда, Колесников решил действовать немедленно. Но его пыл разумными доводами остудил старший лейтенант Карпинский:

— Командир, можно, конечно, и на технике выдвинуться к кишлаку, и демонстративно средь бела дня начать его зачистку. Только результат наверняка будет нулевой. Намного эффективнее и неожиданнее для «духов» окажется наш пеший выход под покровом темноты. А едва забрезжит рассвет, мы и поприветствуем полупроснувшихся моджахедов.

Так и сделали. И прогноз-расчет, основанный на опыте взводного, оказался верным.

Интересно, где сейчас Паша Карпинский, или просто Карп? Здорово было бы увидеться, обстоятельно, без спешки поговорить обо всем, вспомнить роту, Афган, молодость. По устаревшим сведениям Колесникова, он давно уволился из армии, вроде бы перебрался в Москву, занялся бизнесом. Одно время они переписывались и созванивались, но потом Паша уехал по замене в Группу советских войск в Германию и связь прервалась. Сменил место жительства и Колесников, вернувшись в родной Минск.

…Дорога ровной стрелой ложилась под шуршащие колеса «жигуленка». Даже в сгустившихся вечерних сумерках ехать по ней было одно удовольствие. Скоро граница, а там от Гомеля до дома еще около четырех часов пути. Виктор Иванович мельком глянул на жену: дальний переезд сморил ее. Немного устал и он, что и немудрено. Если не считать получасового привала на обед и короткой остановки на заправку машины, весь день за рулем. По молодости такие автомарафоны переносил значительно легче. Ближе к полтиннику почувствовал, что прежние нагрузки даются уже с куда большим усилием. Можно, конечно, остановиться на обочине и вздремнуть пару часиков, но не хотелось терять время. Ведь неизвестно, сколько времени займет прохождение погранично-таможенного контроля. Летом застревал здесь на долгих и нервных четыре-пять часов. Сейчас же, в конце сентября, когда основная масса отпускников уже живет воспоминаниями об отдыхе, возможно, повезет проскочить границу быстрее.

Невольно с некоторой ностальгической ноткой вспомнился Советский Союз, когда из Беларуси в другие республики люди ездили без паспортов и унизительных проверок содержимого машин, чемоданов и сумок. Случалось, задумавшись, не сразу догадывался, что давно уже колесишь по дорогам другой республики: природный ландшафт, как и населенные пункты, у соседей мало отличаются. Теперь уже так незаметно, без остановок, как раньше, не проскочишь некогда условную границу между братскими государствами, потому что существенно изменился ее статус. Не имея ничего против суверенитета и независимости родной Беларуси, переживая и болея за нее, Виктор в глубине души жалел о распаде великой советской державы, офицером которой был и интересы которой защищал в Афганистане.

Колесниковым повезло: на границе стояло всего пять легковых машин — три с российскими, две с белорусскими номерами.

В последнее время на границе прибавилось порядка. Хотя ранее под надуманным предлогом могли трясти, как агента иностранной разведки, пытаясь унизить, а себя и важность службы до небес возвысить; откровенно подталкивали к даче взятки, стыдно было за страну и таких ее защитников в погонах.

В тот раз уже никто не требовал с Колесникова различных справок, не просил показать задекларированную валюту, даже арбузы и дыни в багажнике не пересчитанными остались. А явно не вкладывавшееся в строгую инструкцию простое человеческое пожелание счастливого пути и вовсе сбило с толку.

Вспомнилась Виктору другая граница — советско-афганская, проходившая в военном аэропорту Тузель на окраине Ташкента. С ее нравами он основательно познакомился, когда летел в отпуск после ранения. Едва сделал десяток шагов по бетонке, наслаждаясь воздухом Родины, расслабленно-счастливый в общем потоке вошел в здание аэропорта, как тут же к его ногам бросилась немецкая овчарка. Натасканная на специфический запах наркотиков и взрывчатки, она не делила людей на своих и чужих. Хвостатому стражу границы совершенно безразлично, кто перед ним: герой-орденоносец, чудом оставшийся в живых, или отсиживающийся в тылу прапорщик, боевой офицер или машинистка из штаба — все подлежали одинаковой проверке. Виктора неприятно удивила такая встреча. Однако еще больше задели узаконенное хамство и крохоборство таможенников. Никакие уговоры на них не действовали. Лишняя пара джинсов легко конфисковывалась, как и третья бутылка водки в обратном направлении. Когда Виктору после двухчасового стояния в очереди в душном таможенном зале стало плохо, хоть бы один из этого государственного люда посочувствовал, предложил помощь. Все сделали вид, что ничего не произошло. Ведь не с заграничного курорта, с войны возвращались офицеры, ходившие рядом со смертью, слышавшие ее дыхание. Они достойно, не посрамив чести, выполнили опасную работу, именуемую интернациональным долгом, и вправе были рассчитывать если уж не на медь духового оркестра и цветы, то хотя бы на человеческое отношение таможни. Но она безжалостно томила их в душной очереди, до последнего оттягивая сладостный миг возвращения к родным и близким, рентгеном просвечивала упакованные в чемоданах вещи и, казалось, сами души, чуть ли не в каждом видела потенциального контрабандиста или закоренелого спекулянта. Прошло два десятка лет, зажила на теле боевая рана, а обида на тузельских таможенников основательно осела в памяти.

— Витя, давай я поведу, — предложила жена сразу после прохождения границы. Он не стал перечить, потому что и впрямь устал. Глаза слипались, требуя хотя бы кратковременного отдыха и сна. Договорились, что он часик поспит на заднем сиденье, потом снова сядет за руль. Все-таки водительский стаж у нее невелик, да и ночью вести машину намного труднее, чем днем.

Света увидела в темноте высветившийся дорожный указатель, беспристрастно сообщивший о приближении к Бобруйску, от которого до Минска всего полторы сотни километров. По сравнению с тем, что они с восходом солнца тронулись в путь и оставили за спиной тысячу километров, это уже не расстояние.

— Витя, «духи» сзади обходят! — этот предупредительный крик старшего лейтенанта Окунева, по сути, спасший его, он и сегодня узнал бы среди сотни голосов. Рядом ухнула вражеская граната, прилетевшая откуда-то сверху. От ее разящих осколков в последний момент он, спасибо Сереге,