по всем документам остается матерью-одиночкой, второй Алешиной любовью, неузаконенной, считай, походнополевой женой.

Душу Разумкова будут долго терзать сомнения, что лучше «возвышающий обман» или горькая правда? Он был уже близок к тому, чтобы честно признаться любимой жене в грехах молодости, и каждый раз в последний момент что-то его останавливало. Может, любовь к Наде и Вере?

Возникшую в результате раздумий догадку подтвердил профессиональный психолог.

— Как ни парадоксально, но семейные секреты хранят из-за любви, осознания значимости межличностных отношений в браке. Со временем на любовь, как правило, наслаиваются обиды, злость, непонимание, печаль, другие чувства и переживания. Но она все-таки первична.

Знаток человеческой души предупредил, что разглашение семейной тайны подобно открытию ящика Пандоры — мы совершаем действие, которое невозможно отменить. Хранение в доме этого ящика — отложенная опасность. Поэтому человек снова и снова ищет способ пройти между Сциллой утаивания и Харибдой открытия секрета, чтобы минимизировать вред.

У человека всегда есть выбор: рассказать о тайне или нести это бремя в одиночку. Никто не знает наверняка, к чему может привести как раскрытие любого секрета, так и его хранение. Тайна — это всегда риск для ее носителя и семьи.

Разумков, изучавший в военно-политическом училище научный атеизм и в общем далекий от религии человек, однажды не выдержал, пошел в храм к знакомому батюшке на исповедь. И как на духу поведал историю своего «двухлюбовья». Про себя тогда решил: как святой отец скажет, так и сделает.

— Сын мой, поступай, как чувствуешь, как душа и сердце повелевают, подсказывают, чтобы никому зла и обиды не причинить. Живи по-божески, то есть в мире, согласии, по справедливости, никого не утесняя, всех любя и взаимно друг друга прощая, — такой совет-напутствие получил.

Алексей вышел из храма с душевным облегчением. Если батюшка не взял на себя смелость и не осудил его за внебрачную любовь, приведшую к рождению сына, то по какому праву кто-то чужой, выдающий себя за поборника нравственности, будет осуждать и клеймить позором их с Любой чувства и отношения? Ни у кого нет такого права! Как и у автора повествования, с самого его начала в судьи и адвокаты не напрашивавшегося. Пусть сама жизнь расставит все по своим местам.

Приговоренный к боли

Повесть

Пожалуй, Виктор Колесников впервые за многие годы после возвращения из Афганистана почувствовал, что по-настоящему отдохнул в отпуске, набрался сил. Все-таки не зря Крым когда-то называли всесоюзной здравницей. В сентябре, в бархатный сезон, когда взамен шумного людского муравейника на пляжах воцаряется умиротворяющая душу тишина, а на смену изнурительной тридцатиградусной жаре приходит тепло осени, кажется, что нет лучшего места для отдыха, чем черноморский берег. Виктор признателен был жене за то, что вытянула его, домоседа, на курорт. Целебный морской воздух, смена обстановки, новые впечатления подействовали на организм омолаживающе, словно влили свежую кровь в тело, заметно уставшее к пятидесяти годам. И на то были причины. Это сейчас он живет как кум королю: нормированный рабочий день с двумя выходными, минимальная ответственность на «Вторчермете» — принимать от организаций по накладной металлолом. Он давно уже потерял интерес к работе, не приносящей ни удовольствия, ни денег. Зато здесь была тихая гавань, которую и начинаешь по-настоящему ценить только в сравнении с чем-то.

Из Крыма выехали рано утром с таким расчетом, чтобы преодолеть большую часть пути засветло. Дорога накатана, поэтому старенькие «жигули» Колесниковых, загруженные дешевыми арбузами и дынями, бежали юрко и без особых усилий держали скорость не меньше сотни километров в час.

Справа и слева, словно конкурируя с шоссе за водительское внимание, притягивала взгляд буйством осенних красок вольготно раскинувшаяся украинская степь. Если и есть чудеса на свете, то, несомненно, это одно из них. Утренний ветерок, за ночь настоявшийся на травах, попадая через полуоткрытое окно в салон, приятно бодрил и освежал. Под тихий монотонный шум движка хорошо думалось, тем более жена, сидевшая справа, хранила молчание.

Двадцать лет прошло, как вернулся он из Афгана, но память цепко держала пережитое там. С радостью забыл бы, удалил со своего «жесткого диска» десятки ненужных «файлов», но они не подлежат стиранию, так как записаны на века.

«Файл» первый — «Комбат Жуков». Доставшаяся по наследству звучная полководческая фамилия, похоже, сыграла злую шутку с человеком. Про таких обычно говорят, что к очередной звезде, не задумываясь, пойдет по головам. С первого дня они не понравились друг другу. Властный, грубый, нетерпимый к возражениям, какой-то показушно-плакатный, запрограммированный робот, а не человек. Таким увидел старший лейтенант Виктор Колесников комбата. Особенно отталкивало в нем и почти нескрываемое высокомерие, манера обращения к подчиненным исключительно на «ты». Зато перед начальством лебезил и унижался, чтобы угодить, ковром под ноги стелился, всем видом будто говорил: «Только прикажите, в лепешку расшибусь, но вмиг все выполню».

За эту безотказность, граничащую с рабским послушанием, за готовность решить самую сложную задачу и умение красиво доложить командование дивизии ценило майора Жукова.

Пожалуй, в первый день знакомства черной тенью и пробежала кошка между ними. Если при разводе в загсе, объясняя причину расставания, супруги обычно говорят: «Не сошлись характерами», то там, на войне, конфликтующие стороны выражались по-мужски жестко и предельно ясно: «У нас разная группа крови».

Старший лейтенант Колесников старался не замечать постоянных придирок комбата по мелочам. Но когда перед всем батальоном майор Жуков в очередной раз отчитал его за неопрятный внешний вид подчиненных, якобы больше похожих на партизан, чем на солдат Советской армии, Колесников не сдержался и с некоторой долей сарказма заметил, что его бойцам, конечно, далеко до гламурных фотомоделей, но выглядят они так потому, что только вечером вернулись с боевых. Это уточнение стоило ему выговора. Комбат, как павлин, красовавшийся перед строем, угрожающе-назидательно изрек: «Я не допущу расхлябанности и демократии в батальоне. На войне им нет места».

Их первый батальон был самым воюющим в полку. Потому и усиливали его в основном за счет третьего, который нес караульную и внутреннюю службу. Второй батальон в рейды почти не ходил, его подразделения охраняли участок дороги от Суруби до Кабула. Служба, конечно, не мед, но все же легче, чем по горам сутками с полной выкладкой лазить. Однако Колесников не жалел, что по воле кадровиков попал именно в этот батальон. Да, с комбатом не повезло, но ротные и взводные подобрались достойные. Это Колесников понял уже после первой боевой операции. Они тогда ранней весной ходили под Суруби на реализацию разведданных. Для Виктора все было в