не принял. Ссориться с Серым Эрни было не с руки, команда встала бы на его сторону. Ливси мог бы доплыть до Гренландии и без лодки вообще, но вот довезти свитки…

Придется сказать правду. Хотя бы часть.

— У драконов есть поверье о богине удачи. Не слышали? Послушайте…

Древние сказки Эрни явно не интересовали, но ему тоже не хотелось ссориться. Ах, удача, очаровательная плутовка, сколько лет лучшие умы бились над загадкой ее появления! Сколько сил и средств было потрачено на поиски уникального амулета, сколько чернил и пергамента ушло на расчеты, сколько ученых мужей отступили, признав свое поражение…

Драконы совершенно точно знали — наколдовать удачу нельзя, как нельзя привлечь ее на свою сторону силой или обманом. Одно удалось установить достоверно — богиня благоволит людям. Невозможно угадать, кого именно она одарит, но есть особые приметы. И если уж удалось встретить такого человека, то самое лучшее, что можно сделать — держаться к нему поближе.

— …Он единственный остался в живых из той банды. Влез в кабинет ректора Академии и выбрался с добычей, а потом три года прятался, и весьма успешно. — Ливси на мгновение прикрыл глаза. После того, как стало известно об исчезновении Грея, в поместье все должны были обыскать — а тайник нашел Джеймс. Жаль, не прихватил и письмо, не хотелось бы, чтобы кто-то связал его исчезновение с нашими делами…

Доктор поморщился. Заманить растяпу-графа на остров удалось без проблем, а дом после его пропажи обыскала не только полиция. Не нашли ничего, сочли, что улик не осталось — а десять лет спустя его жена врывается на подлодку в компании сомнительного типа.

Богиня любит шутить.

А уж такая шутка, как столкнуть своего любимчика с бывшей подружкой спустя десять лет после расставания на другой стороне планеты, как раз в ее духе.

— А еще его любят женщины. Они очень хорошо чувствуют, и ведь богиня — тоже женщина… Думаю, не ошибусь, если предположу, что ни с одной из подружек он не ссорился всерьез. Эта Кристина могла позвать стражу лишь ради удовольствия полюбоваться на сбежавшего жениха в пыточной — но нет. Она провела его мимо охраны и ловушек, вручила свитки и была так любезна, что дотащила до батискафа. Разве не прелесть? Не говоря уж о том, что мы умудрились явиться в единственный день, когда местный дракон отлучился. — Ливси восхищенно покачал головой и поймал мрачный взгляд капитана. — Он нужен нам, Эрни. Любой ценой нужен.

— Ты едва его не убил, — с долей ехидства напомнил капитан. Доктор пожал плечами:

— Я извинился. И извинюсь еще раз, когда он будет в состоянии меня выслушать. Опережая ваш вопрос, капитан — знать обо всем этом он, разумеется, не должен. Но с этого дня нам придется сдувать с него пылинки, до тех пор, пока нам снова не понадобятся его услуги.

— И поэтому ты хочешь рассорить его с Анной, — хмыкнул капитан. — Не лучше ли взять ее с собой? Я-то вижу, как он на нее глядит. Да и твоим приятелям она может пригодиться, для этих ваших экспериментов… Что? Черт, Арчи, не надо на меня так смотреть!

Доктор медленно вздохнул и заставил себя разжать кулаки. Эрни был прав, но… Нет. Эти янтарные глаза слишком о многом ему напоминали, чтобы он мог так с ней поступить. Да и как бы он потом смотрел в глаза графу? Ведь других переводчиков с древних языков в Ордене нет, а работа со свитками не терпит неточностей…

— Леди Аннабель, — глухо и тяжело проговорил он, — вернется в Лондон. И мы не станем вспоминать, что она вообще здесь была. Именно из-за моих… приятелей. Надеюсь, мистера Даррела устроит замена.

Он резко поднялся, и Эрни, уловив намек, тоже встал.

— Нам необходимо составить список закупок в Бербере. Займитесь этим, капитан. Я вас больше не задерживаю.

Глава 29, в которой приходят призраки прошлого

Когда за капитаном закрылась дверь, Ливси опустился в кресло и закрыл лицо ладонями. Слова Эрни зацепили его неожиданно глубоко, одной мысли о том, что Аннабель может попасть во власть деятелей из Ордена, хватило, чтобы вывести его из равновесия.

Нет, никаких экспериментов. Не с ней.

И эти янтарные глаза. Боги, как же она похожа на ту, чье имя он уже много лет не произносил вслух!

Повинуясь безотчетному желанию, доктор сделал медленный вдох, и слово, тихое и нежное, как аромат жасминового цветка на рассвете, сорвалось с сухих губ:

— Ясмин…

* * *

Будто не было этих двадцати восьми лет без нее. Доктор помнил каждую мелочь, порой, в редкие минуты отчаянья, проклиная феноменальную драконью память.

Его родители были богатыми торговцами, поставщиками манчестерского хлопка. Их корабли курсировали, словно трудолюбивые муравьи, от Англии до Касабланки и переправляли грузы в Фес, где прошло детство Арчибальда. Родину он почти не помнил, берега туманного Альбиона он покинул в возрасте трех лет, здесь даже драконья память не сильно помогла бы. Марокко стало его вторым домом. Он учился в медресе Бу-Инания, постигал науки, в отсутствие Чарльза Ливси — отца, уже мог управлять некоторыми делами, его готовили в преемники семейного дела. Единственный сын, наследник, надежда родителей. Его ждало перспективное будущее.

Пока он не встретил ее — дочь местного кожевенного короля, уважаемого дракона. Смуглокожая, черноволосая с яркими нереальными глазами цвета янтаря с зеленым ободком, утренняя звезда над пустыней — Ясмин.

Он прибыл вместе с отцом с деловым визитом к Маулай аль-Хасану, договориться о поставках кож из Феса в Англию, где и встретил ее. Им было по восемь лет.

Аль-Хасан не был обычным мусульманином, его откровенно недолюбливали за пренебрежение традициями, что не удивительно — они не знали, что Маулай дракон, а драконам людские религии безразличны. Они могли представиться кем угодно, веками жить среди людей и не перенимать правил, даже откровенно их презирать. Зато нетипичный мусульманин легко находил и заводил знакомства в Америке и Европе. В доме кожевенного короля проходили светские приемы, а его жены не прятали лиц, не были покорными. Арчибальд с отцом смотрели на всех четырех с благоговением. Женщина, способная выносить дракона, неприкосновенная и почитаемая — одна из них, но какая, не знал никто. Детей у кожевенного короля было много и все девочки: от новорожденной до почти взрослой, двенадцатилетней. Чарльз Ливси однажды обмолвился, дескать Аль-Хасан очень добр к человеческим детям и по настроению удочеряет сирот. При этом подчеркивает, что ему все дети родные. Тон, которым он это говорит