на верхних этажах и крышах укрытия для ведения огня и поддержки ожидавшихся воинских частей, в том числе бронетанковых. Однако, когда с субботы 10 февраля в Главное управление полиции стали поступать отчаянные телефонограммы о штурмах участков, мы с Моулави, как давно сочувствовавшие оппозиции, увидели прекрасный шанс, чтобы повлиять на ситуацию. Мы давали звонившим полицейским указания эвакуировать участки и спасать свою жизнь.

Таким образом, в большинстве участков восставшим не пришлось сталкиваться с серьезным сопротивлением, и к тому же они получили в руки оставшееся там оружие. После того, как был отдан последний наш приказ, я поспешил в полицейское училище, где обнаружил, что его помещения захвачены чужими полицейскими и солдатами, перешедшими на сторону восстания. Тут я оставил всякую мысль о нападениях и заговорах и уехал.

По плану заговора первым ударом предполагалось истребить до десяти тысяч человек. Отдельным пунктом приказа предписывалось убийство любого появившегося на улице журналиста, фотографа или кинооператора. Когда генерал Гаребаги узнал о подготовке путча, он подверг Рахими взысканию. Что касается самого Рахими, то он до самого расстрела переживал провал и в ошеломлении никак не мог понять причин неудачи.

Трудно установить достоверность таких рассказов. По другим источникам, упомянутый здесь генерал Моулави уехал из Ирана еще в январе.

Уже после восстания в захваченном штабе гвардии был обнаружен и расшифрован план города с пометками: часть районов Тегерана должна была подвергнуться интенсивному обстрелу стратегически размещенных артиллерийских батарей. В город направлялись более двухсот танков.

Журнал «Омиде Иран» опубликовал позже сведения о последних распоряжениях Бахтияра на иранской земле. Премьер-министр якобы отдал приказ командующему ВВС генералу Амиру Хосейну Рабии подвергнуть бомбардировке с воздуха расположенные в столице арсеналы, включая склад оружия около площади Жале в густонаселенном районе города, чтобы помешать восставшим вооружаться. Не выполнивший приказ Рабии в показаниях исламскому трибуналу перед расстрелом сказал:

— Если Бахтияр с Базарганом собирались установить республику, то какого черта делали мы? Бомбежка только ухудшила бы положение и привела к новым жертвам.

В течение самых напряженных суток революции в столице были захвачены все главные опорные пункты шахского режима. Под контроль молодежных отрядов перешли гарнизоны Джамшидие, Джей, Каср и, после длительного штурма, Эшратабад.

В штаб-квартиру Хомейни я ехал мимо ограды гарнизона Каср. Над зданием штаба болтался самодельный белый флаг, а из другого здания поднимался столб дыма, видный всему городу. Охрана находившегося здесь штаба верховного главнокомандующего сдалась без сопротивления. В гарнизоне Юсефабад были захвачены несколько генералов, в том числе глава военной администрации. В руки восставших перешел большой склад оружия и боеприпасов армейского управления тылового обеспечения.

Собравшимся в хомейнистском прессцентре журналистам зачитали решение Высшего военного совета о нейтралитете армии, а потом сообщили, что аятолла вновь призвал население к бдительности и «возможной обороне». Кроме того, Хомейни приветствовал «возвращение военных в казармы». Реакции на действия восставших не было никакой! Такое впечатление, что духовному лидеру забыли сообщить о происходящем на улицах.

Журналисты делятся информацией. В тегеранском пригороде Рей окопавшиеся вокруг гробницы Резы-шаха солдаты перед тем, как сдаться, застрелили около пятидесяти нападавших. На здании «Еврейского агентства», захваченном ночью, появилась самодельная вывеска «Посольство Палестины». Вместе с политическими заключенными из тюрем выходят тысячи уголовников. Захвачен исторический дворец Гулистан.

Еду на север к самой большой иранской тюрьме Эвин. Ее как раз в этот момент захватывают штурмом. Не успел — уже захватили. Прямо перед моим приездом несколько нападавших подорвались на мине, заложенной охраной с внутренней стороны ограды. С воем прибывают три машины скорой помощи. Юноши с белыми повязками на лбу — моджахеды или федаины — выносят на носилках трупы. Внутрь не пускают.

Побывав в корпункте и после долгих мучений со связью отправив в ТАСС свежую информацию, я поехал в сторону гвардейских казарм в Лавизане. Военных машин нигде не видно, проезжают только грузовики и пикапы, набитые молодыми людьми с оружием. Новоиспеченные боевики проносятся мимо по трое-четверо на мотоциклах. Разговаривать и давать интервью им некогда, они отмахиваются от журналистов, как от назойливых мух.

По дороге пришлось сделать большой крюк, чтобы объехать гарнизоны в Салтанатабаде, оцепленные молодежными отрядами. В Лавизан проехать тоже не удается, машину останавливают пикеты революционеров. Эти настроены совсем уж решительно и грозят застрелить, если я не поверну назад.

Уже после пяти часов вечера восставшие прорвались в телевизионный центр и захватили студии. Одновременно под контроль взяты все радиостанции Тегерана. Молодой диктор Али Хосейни, несколько месяцев не появлявшийся на работе вместе с другими забастовщиками, услышал о готовящемся захвате телецентра, когда с друзьями занимал один из гарнизонов в западной части города. Он тут же устремился на улицу Пехлеви и ворвался в свою студию вместе с первым вооруженным отрядом.

Оставив винтовку, Хосейни, еще разгоряченный боем, объявил всему Ирану, что отныне средства массовой информации находятся в руках революционного народа. На экранах вновь появилась заставка в виде львов с цветами в лапах и надписью: «Привет тебе, весна свободы!» Зазвучали революционные песни и марши.

Али Хосейни и его товарищи Масуд Айяз и Джамшид Адили быстро превратили телевидение и радио во что-то вроде координационного центра восстания. Одним из первых сообщений стало коммюнике нового органа власти с длинным названием «Временный оперативный штаб исламского революционного движения иранского народа».

Коммюнике, подписанное полковником Носратоллой Тавакколи, напоминало о решении генералитета объявить нейтралитет и о приказе военнослужащим вернуться в казармы. Штаб призвал создавать в каждом районе органы порядка, налаживать местными силами снабжение населения, регулировать уличное движение и пресекать «подстрекательскую деятельность врагов исламского движения».

Судя по всему, сторонники Хомейни решили вырвать инициативу у начавших восстание левых организаций и, опираясь на верующие массы, создавать свои органы власти взамен упраздненных шахских. «Доделывать» революцию будут теперь силы, вставшие на сторону шиитских богословов.

По радио и телевидению переданы требования к военному командованию: немедленно выявить лиц, виновных в перестрелках около Касре-Фируз, площади Бахарестан и Фарахабада. Дикторы зачитывают поступающие по телефону просьбы революционных формирований о подкреплениях в том или ином районе, сообщают о вспыхнувших на западе Тегерана больших пожарах, опровергают слухи о появлении в водопроводе отравленной воды, цитируют рецепты по проверке воды домашними средствами. То и дело слышны приказы воинским подразделениям, инструкции и распоряжения отдельным отрядам.

В перерывах звучит музыка — и старая, и новая. В число транслируемых записей попадает нечто курьезное: после «Болеро» Равеля пошла мелодия «Боже, царя храни» (по-моему, из звуковой дорожки фильма «Доктор Живаго»). Но вот и сюрприз. Передают «Революционную сюиту» неизвестного иранского композитора. Тревожная отрывистая музыка идет на фоне записей звуков ночных демонстраций. Оркестр