настоящая поэзия, дети мои, должна состоять из законченных картин. Неопределенность следует раз и навсегда оставить за квантовой механикой, теорией струн и космологией, а приблизительность – за математическими моделями в биологии и экономике. Великий физик Ландау говорил, что он понимает, как и откуда возникают научные истины, однако не в силах понять, откуда и как могло возникнуть такое:

Выхожу один я на дорогу;

Сквозь туман кремнистый путь блестит;

Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,

И звезда с звездою говорит[45].

Светлана, ты со мною, конечно, не согласна?

– Успокойтесь, Натан Наумович, конечно нет. Вам ведь хорошо только тогда, когда с вами никто не согласен.

– Голубка моя, ты раздражена, – подал голос Мэтью. – Неважно себя чувствуешь? Устала?

«Господи! – подумал Наумыч. – Какая фальшь! Или я веду себя так глупо, что им ничего другого, кроме как подражать мне, не остается?»

…Или у крейсера «Аврора», подновляемого тем старательнее, чем более хочется отнести в несчастное прошлое ночь на 25 октября 1917 года, – там Доктор говорил:

– Надо бы рассказать, как к революции относился мой отец и почему мое, его сына, отношение изменилось так существенно, однако все подобное уже описано и отмечено Нобелевскими премиями. Но вот вам мало кому известная история об отличном математике, члене-корреспонденте Академии наук СССР Дмитрии Евгеньевиче Меньшове. Он настолько полно и всецело жил своими изысканными теоремами, что, выступая перед студентами-математиками МГУ на мероприятии, посвященном пятидесятилетнему юбилею Октября, немедленно ударился в воспоминания о становлении великой Московской математической школы по теории функций под руководством академика Николая Николаевича Лузина. И произнес тогда Меньшов следующее: «В 1915 году Николай Николаевич вернулся из Франции в Москву и начал сам руководить нашим семинарием по числовым рядам. Тогда же мы стали заниматься функциональными рядами, а в 1916 году – ортогональными рядами. Но вот наступил 1917 год! В тот год произошло важнейшее событие, повлиявшее на всю нашу дальнейшую жизнь: мы стали заниматься тригонометрическими рядами!»

Даже Светлана улыбнулась, а Мэтью захохотал – громко и искренне.

Дождавшись, пока он отсмеется, Доктор пояснил:

– Не думайте, будто Дмитрий Евгеньевич был человеком не от мира сего. В сорок первом, например, он отказался эвакуироваться и стал очень активным работником дружины противовоздушной обороны при МГУ, даже медаль «За оборону Москвы» получил. Кроме того, еще пятью орденами, в том числе Ленина, был награжден и Сталинской премии удостоен. Просто Отечественная война стала для него тем, на что нужно отвлечься от тригонометрических рядов, а Октябрьская революция – не стала. Он понимал, что абсолютному злу следует сопротивляться, а все прочее лучше не замечать. Это, кстати, к вопросу о том, почему Седьмое ноября, бывший «красный день календаря», оказался забыт поразительно быстро, а Девятое мая остался святым днем практически для всех.

В Павловском парке, устроенном так гармонично и покойно, будто Екатерина всерьез надеялась, что сын ее хотя бы здесь простит ей убийство отца:

– После Петра в династии Романовых всерьез занимались изменениями только Александр Второй – по велениям смятенного разума, и Павел Первый – по велениям смятенной души.

– Но Павел, профессор-сэр, был ретроградом.

– Любые существенные изменения ускоряют либо развитие системы, либо ее распад, но беда в том, что энергия изменений и энергия сохранения «не ходят одна без другой». Поэтому все ярлыки: «реформаторы», «ретрограды», «прогрессисты», «охранители», «либералы», «государственники», «глобалисты», «националисты» созданы для вящего облаивания особей не из своей стаи.

– «Вящего» – это «наиболее сильного», – пояснила Светлана с нарочитым безразличием. – Ты, милый, можешь это не запоминать, сейчас никто, кроме Натана Наумовича, такими архаизмами не пользуется.

– Да-да, моя голубка, очень благодарен тебе за уточнение. Даже премного благодарен, – видишь, я тоже люблю архаизмы. А прилагательное «вящее» мне знакомо и очень нравится.

«Такое впечатление, – подумал Доктор, – что он ежедневно заучивает по сто слов из Даля. Оригинальничает? Или зачем-то нужно?»

– А существуют ли, по-вашему, профессор-сэр, источники, так сказать, чистой энергии изменений, то есть не смешанной с энергией сохранения?

– Нет, конечно! Ведь не бывает жизни, не заканчивающейся смертью, как не существует и смерти, после которой нет потенциала новой жизни. Да и вообще, читайте Гегеля, а для полноты картины – еще и Маркса, о которых сейчас предпочитают не вспоминать, поскольку не в силах опровергнуть. Впрочем, знаю один источник «чистой» энергии развития, энергии изменений – жажду познания… Сейчас постараюсь сообразить, как это сказать убедительно…

«Соображал» недолго, но почему-то именно за это время на него снизошло грустное и светлое понимание того, что теперь – всё, что у них со Светлячком не будет общего будущего.

Это смешно – думать об общем будущем девяносточетырехлетнего старика, старичишки, старинушки, и тридцатилетней женщины, которую он оттолкнул от себя еще почти девчонкой.

Оттолкнул – и завязалось их общее девятилетнее прошлое, счастливое и несчастливое, наполненное беседами глаза в глаза, а иногда и совместными трапезами экран в экран, – не частыми, заговорщическими, обоюдными нарушениями режима питания, – когда и он и она позволяли себе по полбокала красного вина: она – недорогого калифорнийского, он – дорогого, мнящего себя грузинским.

Теперь это прошлое не просто отодвинулось, оно еще и закапсулировалось где-то в районе его изношенного сердца, но интересно, закапсулируется ли это «оно» в области ее сердца, здорового, рассчитанного еще как минимум на шестьдесят пять лет бесперебойной работы и на совместное биение с сердцами двух или трех детей, которых она будет вынашивать?

Но для того, чтобы закапсулировалось именно там, а не отодвинулось на периферию памяти, в шкафчик для всего того, что было, да сплыло, нужно сказать сейчас такое и так, чтобы для Мэтью это стало всего лишь очередным парадоксом из хлама «разглагольствования профессора-сэра», но для нее – признанием в том, что все девять лет он жил не создаваемой теорией, а ею, своей Сверкающей. Исключительно ею, ежеминутно ею – и поэтому, а вовсе не в силу каких-то необыкновенных его способностей до их общей победы, осталось всего чуть-чуть.

– Фауст, разочаровавшись в познании, отказавшись от поиска философского камня, обрел молодость, но все его последующие любовные шашни, вся псевдодеятельность маскировали тот грустный факт, что бешеная внутренняя энергия изменений превратилась у него, по сути, в энергию распада.

«Для него – достаточно, – подумал Доктор Фауст. – Теперь ей!»

И заговорил страстно, безнадежно, совсем тихо.

– Глубокий старик Гёте, полюбив семнадцатилетнюю Ульрику фон Леветцов, получил такой запас сил, что, даже будучи отвергнут ею, не только написал «Мариенбадскую элегию», но и сумел завершить «Фауста», над которым до того бился почти шестьдесят лет. И как завершить!

– А она, насколько я помню, подарив ему этот феноменальный запас, испугалась его любви? – поинтересовалась Светлана, внимательно вглядываясь во