слушателе, тем паче что второго не будет… Итак, я предположил, что витальность, энергия жизнедеятельности систем особого вида – человеческих сообществ – всегда состоит из двух частей: энергии изменений и энергии сохранения, или консервации. Ни одна из них никогда не равна нулю, но если доля в витальности энергии изменений стремится к единице, то систему разносит к чертовой матери, если к нулю, то она распадается от процесса гниения. Пример: Российскую империю разнесло, Австро-Венгерская сгнила. Вы можете возразить: а как же общее угасание гумилевской пассионарности? Отвечу: угасание пассионарности необратимо влечет чрезмерный рост доли энергии консервации, то есть доля энергии изменений, энергии развития, стремится к нулю. Так что моя теория теории Гумилева нисколько не противоречит.

Затем я ввел особый вид энтропии в человеческих сообществах – это производная функции «лямбда в степени лямбда, умноженное на единицу минус лямбда в степени единица минус лямбда». Кстати, причин, по которой конструкция выглядит именно так, несколько, но одна из самых главных – аналогия с энтропией Шеннона для двоичной группы. Далее: устойчивое равновесие достигается тогда, когда функция принимает значение ноль целых пять десятых. При этом каждая из долей тоже равна пяти десятым – воистину, середина, со всех сторон золотая. Большое отклонение лямбды влево или вправо от ноль-пяти ведет к бесконечному росту энтропии – и не только «черный лебедь», но и черная муха может стать для сообщества губительными. Пример: кто б мог предположить, что Российскую империю погубит не война, которую она вела в общем-то успешно, а трехдневные перебои с подвозом зерна в Петроград и ангины царских дочек?! Кто мог допустить, что следом за этим энтропия устремится к бесконечности с бешеной скоростью, что командующие фронтами заблеют об отречении, что монархисты враз станут республиканцами, что церковники не проклянут изменивших помазаннику Божьему, а, напротив, благословят слабое и бездарное Временное правительство?! Хотите спросить, могло ли что-нибудь спасти империю? – не что, а кто: Лев Толстой и тысяча активных носителей энергии консервации. А лучше – пять тысяч! Однако не нашлось и десятка, а Толстой ворочался от ужаса под своим холмиком в Ясной Поляне…

Я, дорогой мой, чуть ли не с лупой в руке прочитал солженицынское «Красное Колесо», потом изучил еще десятки источников и выложил хронологию, как и насколько увеличивалась энтропия, начиная со вступления империи в войну. Так вот, ни одно событие из признанных судьбоносными, таковым не оказалось: ни гибель в Восточной Пруссии двух русских армий, ни страшное поражение в Галиции, ни воровство снабженцев, ни безобразия, творимые Распутиным, ни его убийство… Нет, все было гораздо фатальнее: крохотно, но практически ежедневно и повсеместно, доля энергии изменений в общей витальности прибавлялась и прибавлялась. И носителями ее постепенно становились все, начиная с тех самых командующих фронтами и заканчивая безымянными дворниками.

И я понял, что управляющая функция в уравнении развития системы-сообщества – это как раз соотношение энергии изменений с энергией консервации; что именно «правильное» такое соотношение обеспечивает остойчивость человеческих сообществ, при которой никакой «черный лебедь», говоря словами Гамлета, не вывихнет для него время[49].

Тут он взглянул на Мэтью и заметил, что тот шевелит губами, словно бы повторяя каждое слово, что, как известно, является самым действенным способом запоминания услышанного…

– Мэтью, а я так и не удосужился вас спросить, на чем, собственно, вы, с вашим совершенным русским, специализируетесь в Джорджтаунском университете?

– Я, Натан Наумович… – (Вот как! Все же привирал при знакомстве «добрый молодец», когда жаловался, что трудно ему даются имена-отчества!) – Я, Натан Наумович, на том же уровне владею еще и грузинским, поскольку бабушка моя по матери – бывшая грузинская княжна. И работаю не в Джорджтаунском университете, а в National Intelligence University, Национальном университете разведки.

Доктор не поддался порыву воскликнуть «…Твою мать!», а вместо того вполне мирно подумал, что чутье в очередной раз его не подвело и что в Школе особого назначения НКВД учили хорошо.

Доктор Фауст – Светлячку

Суббота, 21 апреля 2019 года

Некая исключительность в Игроке все же была, и ярче всего она проявилась не в нескольких его написанных по-грузински стихотворениях, не в начитанности и не в блестящей памяти, нередких для талантливых самоучек, не в умении плести интриги и даже не в патологической жестокости – история знает немало неплохих памятливых поэтов, которые были более искусными интриганами и маньяками, еще более маниакальными.

Нет, незаурядность Игрока ярче всего проявилась в его отношении к музыке.

Пел он редко, стесняясь своего прокуренного голоса, зато заставлял петь холуев-игрочишек и дирижировал трубкой, из которой, как из глубин ада, едва вился дымок… И научил их таки выть довольно слаженно! – помнишь, как Коровьев загипнотизировал весь штат какого-то советского учреждения, и тот, надрывая души и глотки, орал «Славное море, священный Байкал»? Думаю, Михаил Афанасьевич что-то о посиделках на Ближней даче слышал…

Но отношение его к музыке было трепетным, иногда даже причудливо трепетным. О том, как он полюбил 23-й фортепианный концерт Моцарта в исполнении великой пианистки Марии Юдиной[50], мы с тобою когда-то говорили. Заметь только, что 23-й концерт полюбил, а не более популярный 21-й с его воистину божественным анданте во второй части – но наш вождь не позволял себе быть таким, как все. Даже таким, как кто-нибудь, не позволял… Но я хочу рассказать тебе то, о чем вспоминают очень-очень немногие, да и то крайне редко.

Ничего нет ужаснее оперных текстов, и лишь в двух операх гениальность композитора и талант поэта соответствуют друг другу – в «Иоланте» и «Пиковой даме». Да и могло ли быть иначе, если сотворены они родными братьями?! Вот только Петром Ильичем Чайковским восхищаются сотни миллионов, а о Модесте Ильиче, прекрасно, кстати, переводившем сонеты Шекспира, мало кто знает – и это очень несправедливо!

Ария Германа об Игре поется в последней картине «Пиковой дамы», в игорном доме – и начинается со слов, всем известным хотя бы по телевизионной передаче «Что? Где? Когда?»:

Что наша жизнь? —

Игра!

А теперь представь себе сталинскую ложу Большого театра – она и сейчас так называется, и в ней с того самого вечера, когда Игрока расшиб удар или доконал яд – хрен его знает, что на самом деле произошло в этот миг великого освобождения планеты! – никто никогда не сидел.

И левая, ближайшая к сцене ложа-бельэтаж неслучайно с начала марта пятьдесят третьего года остается пустой: ведь Сталин остался с нами навсегда, хотя помер, преставился, скончался, упокоился, угомонился, испустил дух, сошел в могилу, околел… – годятся двести пятьдесят два известных синонима