как и саму Игру, он любил болезненно. Может быть, отсюда его ужасающее равнодушие к людям? Может быть, огромный мир действительно казался ему ярко освещенным игорным залом, в котором Игра всегда стоит свеч, в котором нет чувств и мыслей, а есть лишь азарт и замыслы. Это ведь так свойственно маленьким уродцам, которым кажется, что они бьются со всемогущим богом Случая; всем злобным маленьким уродцам, которые во всем ищут приметы своих призрачных побед.

Вот только выигрывал он редко, и один, а проигрывал часто, и вместе со всеми нами – фишками, картами и фигурками, которые он швырял на игровой стол или передвигал по огромной доске. И самый ужасный такой проигрыш случился, конечно же, в сорок первом.

Бесконечно много сказано и написано о том, что три чуда: октябрьская жертвенность трех тысяч подольских курсантов, на редкость дождливая осень и суровая ранняя зима и упорство армии Рокоссовского спасли тогда Москву, страну и всех нас.

Но эти три чуда были явлены народом и Провидением вопреки бездарным и хаотичным решениям Игрока, вопреки его параноидальной самонадеянности. Однако будем справедливы, было еще одно, четвертое чудо – сотворенное им самим, его мышлением, временами освобождавшимся от навязчивых, губительных для страны заблуждений.

Это чудо – эвакуация на Урал и восточнее него полутора тысяч предприятий и двенадцати миллионов человек.

О ней любят рассуждать, как об экспромте.

Расхожая чушь собачья, будто станки устанавливались «в чистом поле», до сих пор произносится на самом высоком уровне – и это печально, что даже на таком уровне не задается элементарный вопрос: а чем они, эти станки, приводились в действие? Или в Сибири в любое «чистое поле» подведены электросети? А заодно и водопровод подведен, чтобы на резцы, фрезы и сверла во время обработки изделий бесперебойно лилась эмульсия?

Нет, дорогая, эта-то тайна – общегосударственный план эвакуации – охранялась тщательнее, чем конструкторская и технологическая документация танков, самолетов и всего прочего: на каждом расположенном на Западе страны предприятии существовало подробнейшее предписание, в котором указывалось куда, что и кто – в случае чего – эвакуируется.

«А было ли куда везти?» – спросишь ты.

Отвечу: Сталин, верный последователь Троцкого и гораздо более, нежели он, азартный Игрок, всерьез готовил страну, но не к мировой революции, а к мировому господству. Однако еще в 1926 году был разработан первый эвакуационный план, который потом, разумеется, неоднократно и существенно изменялся. А к декабрю 1940-го был готов другой план – ускоренного строительства на востоке тысяч оборонных предприятий. Разумеется, полностью построить за полгода ничего не успели, однако пути сообщения и инженерные сети почти повсюду подтянули; и стены корпусов возвели, иногда временные и без крыш. А иначе откуда в Ташкенте взялась вдруг площадка для перебазирования такого гиганта, как Ростсельмаш? Как мог в забытом Аллахом Андижане разместиться крупный завод авиадвигателестроения?[52] Как бы смогли за два с половиной месяца до начала блокады Ленинграда успеть размонтировать и отправить в Нижний Тагил уникальный стан для проката броневой стали? – учитывая, что параллельно с этим был размонтирован и отправлен на другой завод Урала нижнетагильский стан. И это была импровизация?! И это все это делалось спонтанно?!

Конечно, во всеобъемлющем эвакуационном плане были и просчеты, и несообразности; конечно, на местах было много бардака, но самое главное осуществилось, организованные и направленные сверхусилия людей и транспорта принесли результат – менее чем через полгода наша оборонная промышленность заработала.

Да, Сталин сыграл ва-банк, расположив вблизи новых границ – на неукрепленных территориях и среди недружественного населения – почти пять миллионов плохо обученных и скверно вооруженных солдат, руководимых неумелыми командирами и хреновыми генералами. Но, играя так и надеясь, что эта масса к лету сорок второго обретет боеспособность и устроит Европе «блицкриг», с которым нас упредили на год куда более квалифицированные германские стратеги, обезумел он не до конца. Опасение, что ставит не на ту карту, все же заставило его принять меры к тому, чтобы война армий превратилась в войну предельно отмобилизованных экономик, а уж в этой-то совсем другой Игре, ему, не хуже Троцкого умеющему поднимать страну на дыбы, вздергивать ее на дыбу и держать так, не обращая внимания на хрипы, стоны, плач и проклятья, равных после удара ледорубом не было.

Спасибо судьбе за эту милость: годы войны стали годами трезвости мышления Сталина. На банкете после парада Победы он, подойдя к группе маршалов, спросил: «Как думаете, кто выиграл войну?» Все ответы типа «советский народ», «Коммунистическая партия», «Вы, товарищ Сталин!» отметались, а когда привычно-пропагандистские варианты иссякли, указал на стол, за которым сидели молодые наркомы: «Они выиграли войну!» Стало быть, в ту минуту он понимал, в чем состоит шанс на здоровое развитие страны, – и тем ужаснее, что последующие его действия превратились в череду бессмысленных ставок за воображаемым им игровым столом.

И милость судьбы сменилась злобной ее ухмылкой.

Глава пятаяо том, как Доктор Фауст покидал город, «знакомый до слез»

На закате третьего дня пребывания в Петербурге, – впрочем, какие уж там закаты в период белых ночей? – Доктор Фауст все еще сидел на скамейке у Черного озера гатчинского Приоратского парка, а Мэтью все еще говорил.

– Я – не ура-патриот, скорее, увы-патриот. Я – аналитик в сфере национальной безопасности и только, а кадровым разведчиком никогда не был и не буду. Однако имею доступ к секретной информации и имею полную свободу в выборе нужных для работы контактов в России и Восточной Европе. Но Светлана – это другое, любовь к ней не имеет к этому никакого отношения, поверьте… Впрочем, если честно, узнав, что именно вы ее учитель и наставник, умолял дать мне возможность встретиться с сыном такого отца! В Москве я буду знакомиться с ее родителями и ближайшими друзьями, заранее уверен, что все они замечательны, но, говоря откровенно, ради них в Россию бы не помчался.

– Тем не менее будете писать для вашего начальства подробный отчет?

– Отчет – разумеется. Но подробно – только о вас.

– И что же напишете?

– О том, что вы разработали инструментарий для глубокого исследования ситуации в России и мире, но поделиться им с общественностью не намерены – ведь говоря со мною, неоднократно упоминали, правда, всегда вскользь, что только я буду знать о существовании вашей теории. Во-вторых, не поинтересовавшись, как у меня с математикой, вы, аргументируя это моей безграмотностью, уходили от изложения любых деталей. Кстати, бакалавром я стал на факультете информационных технологий в MIT[53], так что…

– Понятно…

– Итак, проведя блестящую презентацию своих достижений, никаких тайн вы не выдали. И выдавать, насколько я понимаю, не собираетесь…