class="p1">– Да, умру довольный тем, что Господь поделился этими тайнами только со мной!

– А можно узнать, Натан Наумович, почему все так категорично?

– Послушайте, Мэтью, давайте обойдемся без иносказаний и признаем, что речь в моих разработках идет о принятии государственных решений, а это может стать интересным только для властных и околовластных кругов. Примерно дюжина стран интуитивно управляется в соответствии с моей теорией, но расскажите вы их руководителям об энергии изменений, об энтропии и остойчивости – и они впадут в ступор, как сороконожки, которым пытаются объяснить, как именно у них взаимодействуют ноги номер двадцать три и тридцать семь. В остальных же странах, особенно в моей и вашей, истеблишмент либо ни черта не поймет, либо ничему не поверит, либо, в худшем случае, поверит, поймет и тут же начнет прикидывать, как бы на основании этого замечательного знания еще что-нибудь где-нибудь хапнуть.

– Что ж, все логично, хотя не учитывает угрозы гегемонии Китая.

– Только не говорите мне, что мои формулы дают реальный шанс на спасение христианской цивилизации!

– Скажу.

И Доктору вдруг расхотелось спорить, потому что в глубине души зашевелилось что-то, даже не червь, а личинка сомнения… хотя личинки вроде бы не шевелятся, ну так и хрен с ними, а вот у него в глубине души взяла да и зашевелилась…

А если то, что он сделал, может применяться не только как работа над прошлыми ошибками? Если имеет смысл пытаться приспособить это для прогнозирования – хотя бы чуть более точного, нежели все до сей поры существующее: от жречески туманных катрен Нострадамуса и бессвязных фраз Ванги до применения теории мартингалов?

Почему-то ничего подобного ему не приходило в голову – слишком безоглядно погружался он в прошлое и бился над тем, чтобы хотя бы его сделать чуть менее туманным и напичканным выскакивающими черт-те откуда случайностями. Но, Господи, у него совсем не было, а теперь уже и не будет времени и сил подумать над будущим! У него из всех дел на земле осталось лишь одно: высчитать, вычислить, проверить, что грозное нарастание энтропии в Стране Советов началось с убийства Льва – да, с такого малозаметного, маленького, вонючего события. И хотя потом было много всего гораздо более грандиозного и трагического, – да хоть бы война, катаклизм из катаклизмов, однако начальной точкой разрушающего роста энтропии все же была операция, руководимая его отцом…

Но что это?! И Мэтью о том же?!

– Натан Наумович, извините, что о личном, но скажите: отец ваш перед смертью думал и говорил об устранении Троцкого? Гордился этим? Раскаивался?

– Такие, как он, были людьми-торпедами: цель, пуск, понеслись. Они создали лучшую в мире разведку, до которой всем остальным было, как до неба, но совершенно искренне считали себя солдатами, для которых не выполнить приказ – это, как роботам Азимова нарушить сразу все три закона робототехники. Маяковский гениально выразил их нутро:

Землю,

         где воздух,

              как сладкий морс,

бросишь

          и мчишь, колеся, —

но землю,

          с которою

                 вместе мерз,

вовек

          разлюбить нельзя[54].

Эти евреи, русские, украинцы, армяне, немцы, поляки, латыши были вне своих национальностей, надмирными рыцарями революции – в проржавевших, заляпанных кровью и дерьмом доспехах, но истинными. Они любили революцию, как «внеземную землю», с которой вместе мерзли, – и не могли ее разлюбить. А потому невыполнение приказа того, кто считался на этой «внеземной земле» главным, приравнивали к предательству. Ведь даже Орлов не предал, сумев при этом отомстить Сталину так элегантно, что вслед за Оруэллом вытоптал на Западе любой намек на добрую память о тиране. Конечно, ни отец, ни Судоплатов не верили в примитивное вранье Сталина, будто Троцкий в будущей войне будет на стороне нацизма, но не выполнить приказ не могли. И ни в чем не раскаивались, хотя мало чем гордились… Только перед смертью отец пытался придумать что-нибудь романтически-мистическое, чтобы хотя бы напоследок услышать в приказе «Убить Троцкого!» еще что-то, кроме страха диктатора; стремился подавить в себе смутное ощущение, будто удар ледорубом вызвал смертельную для страны лавину… Пожимаете плечами? В MIT такому не учили?

– Не учили. Объясните, мне это очень нужно. Даже не как профессионалу, а как ребенку, понявшему, что за закрытой дверью ставят ширму для кукольного представления, которое он не увидит.

Доктор Фауст усмехнулся: надо же, какая русская метафора! Этот «вражеский» разведчик, лишивший его последней сказочки под названием «Она», с каждой минутой нравится ему все больше. Он уже почти любит его… нужна ответная метафора… ага, вот! – как умирающий атеист любит случайно оказавшегося у его постели священника – просто за то, что никто другой у его постели не оказался и уже не окажется.

– Ладно, дам вам полюбоваться в замочную скважину, хотя кукол только-только вытащили из чемоданов и сумок.

Сталин был гением тактического действия, но именно тактического, что, собственно говоря, и сделало его копией Бонапарта, которого он превзошел в презрении к людям и самодовольной их недооценке. Однако были все же два человека, первенство которых он нутром, болезненно чувствовал: Ленин и Троцкий. Но превратив Ленина в мумию, попирая во время парадов его усыпальницу, внутреннее преклонение перед «номером один» он в себе все же изжил. А существование Троцкого, «номера два», не давало ему покоя. Хотя бы потому не давало, что заставляло его делать вид, будто он тоже привержен изменениям – а ведь он мечтал о консервации, о превращении страны в милитаристскую империю, которую считал идеальной конструкцией для незыблемости своей власти. Как и Наполеон, ничего более совершенного он себе не представлял; известно ведь, как ему понравились сообщения о том, что после раздела Польши его, генсека компартии, в среде русской эмиграции стали называть Иосифом Первым.

И вот в августе сорокового Троцкого, маниакально приверженного изменениям и неустанно призывавшего к переустройству мира, не стало. Потом еще и война вызвала невероятный всплеск энергии сохранения, – и после нее Сталин забыл свои же слова о том, что победа была обеспечена энергией и талантом молодых наркомов, умеющих решать экономические и организационные задачи невиданной сложности. Все возможные изменения свелись для него к удовлетворению примитивных потребностей милитаризованной империи: приращение территорий, увеличение мощи оружия, выстраивание военного союза с Китаем, голодные массы которого он считал своим личным резервом, и, самое главное, к непрерывной чистке элиты. И в эту Игру он готов был играть бесконечно, тем паче что был уверен, будто знает три волшебные карты… Но вот пришла и ему пора ухнуть в преисподнюю, а вылезшая из-под его сапога элита