Пусть будет Мэтью, замечательный БАП[46], соль и кремний земли американской, избранник замечательной Светланы Великановой, до которой ему, Доктору Фаусту, теперь тоже нет никакого дела.

– …И безумно, и интересно, – повторил назначенный судьбою Мэтью.

Вот так-так, а ведь его вроде бы зацепило! Неужели забудет не завтра, а, скажем, через месяц?!

– Но вы, профессор-сэр, сказали, будто правители Российской империи действовали противоположно тому, как требовалось. Уточните, пожалуйста, что все же требовалось? Какие их законы и указы были особенно ошибочны? Каких особенно не хватало? Конституции?

– Конституция, законы и указы второстепенны, – загорячился Доктор, удивляясь тому, откуда на эту горячность взялись силы, если еще пять минут назад казалось, что до последнего вздоха ему остались как раз эти самые пять минут. Но все эти минуты, месяцы и годы – никчемность в сравнении со словом, перечеркивающим любые числительные, тем «любопытным» словом, которому Мандельштам завидовал так страстно:

И Батюшкова мне противна спесь:

Который час, его спросили здесь,

А он ответил любопытным: вечность!

И он отдался наслаждению отвечать на вопросы, поступившие то ли от единственного во всем мире случайного слушателя по имени Мэтью, то ли от единственного во всем мироздании неслучайного слушателя по имени вечность.

– На вопрос «Какова глобальная цель любой страны, желающей сохранить жизнеспособность, тем паче быть великой?» ответ после Средневековья был один: экономический, научно-технологический и культурный прогресс. Жаль только, что самоучка Сталин понимал это гораздо лучше, нежели все блестяще образованные русские цари вместе взятые. Еще более жаль, что его понимание служило не тому и не так, но оставим это в стороне и зафиксируем: в конце девятнадцатого – начале двадцатого века у России была ясно понимаемая глобальная цель, породившая гигантский рост энергии изменений. Однако у царствующего дома и у хорошо обеспеченной ресурсами части общества имелась еще одна цель, представлявшаяся им не менее глобальной – сохранение абсолютной монархии. Можете называть это архаикой, залежалостью, здоровым или, напротив, патологическим консерватизмом – факт останется фактом: мощный источник энергии сохранения существовал и исчезать не собирался. И в угоду этому стратегическое управление строилось на искусственном сдерживании роста энергии изменений за счет преференций для энергии сохранений. Упоенно цитируемая идиотами фраза Александра Третьего «У России только два союзника: армия и флот» – как раз из этой стратегии, потому что военные всегда привержены сохранению и противятся изменениям. И в результате – разгром в войне с Японией, которая усвоила прямо противоположную мысль Бисмарка о том, что войны Пруссии выигрывала не армия, а прусский школьный учитель. В общем, неверная стратегия плюс опутывание России цепями вредных для нее союзов оказались роковыми. И по поводу стратегии могу сказать категорично: необходимо было добиваться роста энергии изменений при одновременном не убывании доли энергии консервации в общем растущем объеме витальности, что позволило бы приостановить рост энтропии и обеспечить стране почти идеальную остойчивость!

– Извините, профессор-сэр, пока это все слова! «Добиваться роста энергии изменений при одновременном не убывании…» – понимаю, что это некая стройная ваша теория, но много ли в ней практического смысла?! Как добиваться роста одной части витальности, чтобы одновременно не убывала доля другой?! Разве эти рост и не убывание не противоположны друг другу?

Ах, черт, все же его слушатель не вечность, а Мэтью – и приходится с этим считаться!

– Господи ты Боже мой, да разве такая противоположность губительна?! Вы что, диалектику вообще не учили?! Ни по Гегелю, ни по Маяковскому?[47] Ладно, поясню: хитрость в том, чтобы как можно больше людей, заинтересованных в изменениях, способствующих прогрессу, одновременно были преданы идее монархии. Таким людям совершенно не нужна демократия, не нужен вечно грызущийся парламент, им достаточно быть всеми признанной аристократией духа, входить в орган принятия важнейших решений и играть в нем если не решающую, то в высшей степени значимую роль! Родовая аристократия неизбежно вырождается, а аристократия духа верна монархии до конца. Великий физик Эрнест Резерфорд, сын новозеландского фермера, человек необыкновенно сильный, услышав случайно на улице, как какой-то докер непочтительно отозвался о короле, немедленно съездил ему по морде. А высокородные русские гвардейцы, слыша, как солдаты с пьяным гоготом каламбурят «Царь с Егорием, а царица – с Григорием»[48], делали вид, что ничего не слышат и проходили мимо. Бароны Ротшильд всем своим состоянием поручились за выплату Францией пяти миллиардов золотых франков контрибуции выигравшей войну Пруссии, а кто из русских аристократов пожертвовал хотя бы рубль на строительство Транссиба?

Так если бы Менделеев, Сеченов, Мечников, Чебышёв, Бутлеров, Чайковский, Врубель, Репин стали бы графами и князьями, они бы не защищали монархию всей силой своего авторитета? Если б Гучковы, Путиловы, Поляковы, Высоцкие, Третьяковы, Морозовы, Рябушинские, Солдатёнковы именовались бы Ваше сиятельство или даже Ваша светлость, они бы давали деньги большевикам и прочим радикалам? Но как было решиться на создание подобной аристократии духа? Ведь Победоносцев немедленно бы закудахтал: «Менделеев не из благородных, у Сеченова мать была крепостной крестьянкой, Поляковы и Высоцкие из жидов, да и Мечников из них же, хоть и крещеный; Гучковы, Солдатёнковы, Морозовы, Третьяковы – староверы, так во что внезапно сошедший с ума государь, превратит Россию?!»

– Но будьте справедливы, профессор-сэр, Менделеев, насколько мне известно, был тайным, а Сеченов – действительным статским советником!

– То были высокие чины «Табели о рангах», а не титулы, пожалованные от чистого государева сердца. Менделеев, Сеченов, прочие выдающиеся считались лишь служивыми высокого ранга, к ним обращались «Ваше превосходительство», а к какому-нибудь графу, ничтожеству и развратнику – «Ваше сиятельство». И возникала ядовитая разница между людьми, полезными стране, и людьми бесполезными, но обласканными монархами, на которых при этом неизбежно падала тень все той же бесполезности. А хренова туча лиц – чаще, впрочем, рож – императорской крови! Гнать бы их всех в университеты и институты, чтобы изучали математику, физику, химию, медицину, инженерное дело рядом с «кухаркиными детьми», евреями, татарами, азербайджанцами, грузинами… А потом гнать работать, работать, работать – и не в бесчисленные гвардейские полки кутить с балеринами, хорошо еще, если не с танцовщиками!

В общем, если хотели способствовать прогрессу, но при этом сохранить трон, нужно было именно монархию сделать побудителем прогресса; нужно было приструнить ту старую элиту и тех ее идеологических слуг, для которых даже Витте и Столыпин были чересчур революционны. Только так страна не разрывалась бы на части борьбой носителей энергии изменений с носителями энергии консервации! Вопросы?

– Только один. Не могли бы вы вкратце повторить основные положения вашей теории?

– Могу, на ком же оттачивать краткое изложение, как не на первом