назвать просто кев — птицы, но этот хищник в глазах местных имеет другое значение. Вообщем птица с большой буквы. И пожалуй, я с ними соглашусь. Этот Крылатый заслуживает особого внимания.

— Он.

Кивать я не стал. Надо хоть немного собраться с мыслями. Привычные мне жесты здесь могут означать совсем другое, а мозг, как назло, отчаянно тормозит. Впрочем, могло быть гораздо хуже. Если бы я не понимал язык, этот служитель культа попросту бы расколотил мне голову палицей.

Шаман указал на копьё с каменным наконечником подле одной из стен. Пока я забирал его, то обратил внимание на покрывающие пещеру рисунки. Все они были выполнены белой краской, но вместо привычных животных, изображали круги и водовороты.

Парень ещё не пришёл в себя, но уже значительно замедлил движения. Он продолжал что-то бормотать, но бродить на четвереньках явно умаялся.

Очевидно глазеть на инициируемого являлось исключительной привилегией шамана, и «рогатый», скорчив суровую гримасу, прогнал меня из пещеры. Но я далеко не ушёл. Усевшись на нагретый солнцем камень, принялся изучать оружие.

Древко имело в длину примерно полтора метра, и его поверхность носила следы обработки, хоть и довольно грубой. Тот, кто обрабатывал древесину, делал это неравномерно, отчего поверхность оказалась волнистой. Но вот зажатый в расщепе наконечник заставил меня уважать неизвестного мастера. Выполненный из кремня, он достигал в длину около десяти сантиметров, и обладал острыми краями. Мастер явно знал толк в своём деле, и глядя на превосходно отретушированную поверхность, я печально задумался о собственных навыках.

Кремнёвое оружие — вещь хрупкая и недолговечная в использовании. Наконечники ломаются, особенно при охоте на крупную дичь. Их требуется много. Возможно, процедурная память реципиента откликнется, едва дело дойдёт до работы с кремнем. Но это лишь в том случае, если ему самому регулярно приходилось изготавливать наконечники. Глядя на проделанные с двух сторон желобки и общую тщательность работы, изрядно засомневался в том, что парень, в чьём теле я очутился, изготовил наконечник самостоятельно.

Голова болела, как после хорошего похмелья, во рту ощущалась противная сухость. Последствия для организма от шаманского зелья только начинали нарастать. Я снова побрёл к ручейку напиться, молча кляня «рогатого» за его ритуал.

Ледяная вода никак не могла утолить жажду, и я задумался о том, какую дрянь принял владелец тела. Судя по тому, что она воздействует на зрение, в ней содержится что-то подобное атропину. Из известных мне растений, это прежде всего дурман, не зря имеющий своё характерное название. Возможно, именно его и применил шаман. Очень даже возможно. Ведь известны религии, где широко применялось это растение…

И тут я рассмеялся, внезапно осознав, что означают рисунки. Это же никакой не водоворот! Это распускаются бутоны священных цветов! И как я сразу не сообразил… Конечно, это дурман, только не обыкновенный. Это дурман Райта, ещё известный, как священный или праведный. Только его цветы распускаются столь необычно.

Владея копьём, мне уже было не нужно опасаться птицы, разве что она сумеет незаметно приблизиться. Уходить от родника не хотелось, ведь я чувствовал себя верблюдом после далёкого пустынного перехода. Казалось, сколько не пей — не напьёшься. Потому я уселся немного в стороне от источника, рассматривая окрестности.

Неглубокая горная долина поросла лесом. Озерцо у подножия опоясывали сосны и незнакомые мне хвойные деревья. Высокие, с толстыми стволами, они возвышались над соснами, словно могучие колонны, устремившиеся к небу.(2)На озере плавали птицы, смутно различимые с моего наблюдательного поста. Это были утки, либо нечто схожее с ними, но достоверно рассмотреть не представлялось возможным.

При мысли об утках, захотелось есть, и чем дольше я глядел на озеро, тем больше размышлял о пропитании. Мне так и представлялись рыбы, скрытые в его глубине, но уже поджаренные, с хрустящей корочкой. Поймать их, не имея снасти, хотя бы завалящего шнура, можно было и не мечтать. Для того, чтобы добыть утку, моё копьё тоже не годилось. Да и можно ли есть прошедшим инициацию? Может нас ожидает ещё какой-нибудь ритуал? Ведь обещанный «рогатым» отец так и не соизволил явиться. Должно быть, у него хватает дел и без меня.

Солнышко пригревало, и я едва не задремал в его ласковых лучах. Но вовремя опомнился, заставляя себя подняться и пройтись, чтобы отогнать сон. Дремать на этом склоне уж точно не стоит. Даже если птица не вернётся, то вполне может найтись ещё какой-нибудь хищник. Ведь если местность вокруг — это древняя Америка, то хищных животных хоть отбавляй. И это только тех, о которых известно по ископаемым находкам. А сколько неизученных зверей могло остаться в прошлом, не хотелось и думать.

Время тянулось медленно. Я уже устал от бесконечного ожидания, когда из пещеры донеслись голоса, и шаман вывел парня на свет божий. «Рогатый» воздел руки к небу, и парень, пошатываясь, неуклюже повторил его движение.

— Великий Отец смотрит на нас! — проревел шаман. — Да озарит он наш путь!

Вот, значит, в чём дело… Отец, называется… Это так они обращаются к Солнцу! А я-то думал…

«Рогатый» показал мне кулак, и я воздел руки, подобно ему, глядя на светило. Этот шаман явно не походил на привычный образ мудрого старика. Высокий и крепкий, он был словно свит из мускулов, и явно не гнушался втолковывать волю Духов железной рукой. От его удара до сих пор гудела половина лица, и это он ещё щадяще приложился.

Наконец шаману надоело выпрашивать у Солнца покровительства, и он снял свой головной убор, перестав походить на минотавра. С большой аккуратностью сложил рубаху, и я понял, что это часть ритуального наряда.

Парень обратил на меня внимание. Он, казалось, обрадовался, и принялся спускаться.

Его зрачки ещё напоминали блюдца, и приложив ладонь в виде козырька над глазами, он произнёс:

— Мы вернулись!

«Кто вернулся, а кто и нет», — печально подумал я, но вслух сказал совсем другое:

— Да. Вернулись. Теперь я — Нэв.

Прежнее имя, скорее всего, полагалось оставлять в прошлом, и парень, явно удивившись моему новому прозвищу, ответил, легко ударив себя кулаком в грудь:

— Грынк назвал меня Лат!

При этом слове в мозгу возник образ тапира, пробирающегося через узенькую речушку. Как я понял по реакции парня, это имя ему явно не пришлось по душе, хотя услышав моё, должен был радоваться, что оно ему не досталось. Очевидно, шаман был не в духе от долгого ожидания, и потому нарёк паренька Тапиром. А может, у него были какие-то свои, непонятные мне причины. В любом случае,