и не разрушало — рядом с ним просто переставало быть всё, включая того, кто смотрит. Там нельзя было ни вспомнить, ни спросить, ни даже испугаться — потому что не оставалось того, кто мог бы это сделать.

— Бояться стоит одного, — Князь усмехнулся. — Небытия.

Всё, чего мы боимся и что теряем, — ничто по сравнению с тем, что было передо мной. Но я знал одно: если он говорит со мной, значит, он не может принудить того, в создании чего сам и участвовал — меня, как существо, наделённое свободой выбора.

И, осознав это, я сказал:

— Ты не всесилен. Потому что не можешь дать мне то, что я сейчас попрошу.

Князь усмехнулся, но тут же стал серьёзен.

— Проси.

— Яви мне безусловную любовь.

Он промолчал — и медленно закрыл бездну.

— Хорошо. Значит, не время. Время — твоё. Моё — вечность. Я подожду.

Князь встал. В этом движении не было угрозы — лишь завершённость жеста, как у того, кто ставит точку в нужном месте. Он поднял руку и взмахнул ею, будто разрезая плотную ткань воздуха. Пространство комнаты дрогнуло, и по диагонали, от пола к потолку, раскрылась узкая щель.

Из проёма потянуло глубиной — не холодом и не теплом, а ощущением дороги, по которой ходят лишь те, кто знает цену выбору.

Он обернулся напоследок.

— Завтра, — сказал он.

Это слово легло между нами не как угроза, а как напутствие. Как разрешение идти. Как знак того, что дорога принята — и больше не оспаривается.

Он сделал шаг — и исчез. Пространство сомкнулось, оставив лишь слабое дрожание, словно мир сам вздохнул и вернулся к привычному ритму.

Я посмотрел на то место, где он сидел. Стул стоял на месте. Но впервые за всю мою жизнь это был просто стул.

Я остался один.

Ночь не закончилась — она просто стала тише.

Я сидел в темноте и впервые допустил мысль:

а если он прав?

А если отказ — это тоже форма гордыни?

А если я уезжаю не к пути, а от ответственности жить здесь?

Ответа не было.

Была только необходимость выбрать.

Утро просто пришло.

Когда зазвонил телефон, я не вздрогнул.

Я уже знал, кто это будет.

— Ты готов? — спросил Алексей.

— К чему?

— Поехать в Индию.

Я посмотрел в окно. Над Финским заливом поднималось солнце.

— Готов.

На другом конце линии повисла короткая пауза — не сомнение, а подтверждение.

— Хорошо… Дань, я уже купил билеты. Вылет через неделю.

Я помолчал несколько секунд.

— Понял.

Мы попрощались.

Я ещё некоторое время стоял у окна.

Ночь окончательно ушла.

Выбор уже был сделан.

Дорога началась.

Глава 36. Дорога, которая началась

Было около полудня. В квартире стояла та особенная тишина, которая возникает перед дорогой, когда всё уже почти решено и осталось лишь дождаться момента выхода. Мы были дома втроём — я, мама и отчим. В коридоре у стены стояли мои сумки, и от одного их вида становилось ясно, что этот день отличается от всех предыдущих.

Через некоторое время приехал Алексей. Он поднялся на лифте, вошёл с вещами и поставил свою сумку рядом с моими, словно тем самым окончательно подтверждая, что путь действительно начинается сегодня.

— Ну что, — сказал он, оглядев коридор, — значит, сегодня.

Мы прошли на кухню. Мама поставила чайник, достала кружки, и разговор сначала был самым обычным — таким, каким он бывает в любой другой день. Мы говорили о мелочах, о каких-то делах, о дороге, но за этой обычностью всё равно ощущалось другое — тихое понимание того, что происходит на самом деле.

В какой-то момент зазвонил телефон.

Это была Айгуль.

Я вышел в коридор и ответил.

— Уезжаешь?

— Да.

— В Индию?

— Да.

Она на мгновение замолчала, как будто переваривала услышанное, а потом спросила:

— Это Денис тебя тянет?

— Нет. Никто меня не тянет.

После долгой паузы она сказала спокойно и коротко:

— Тогда удачи.

И повесила трубку.

Я ещё некоторое время стоял с телефоном в руке. В трубке было тихо — той особенной тишиной, которая бывает только когда связь уже прервана, а рука всё ещё не опущена.

Я попытался представить её там, у себя, в Средней Азии — в кабинете или в квартире, уже другой, не студенческой жизни. Но вместо этого всплывало другое: общежитие на Васильевском — книги на подоконнике, кипятильник, запах чая, который она заваривала всегда слишком крепко. И она — как смотрит на телефон, положив его на стол. Может быть, стучит пальцем по корпусу, как тогда стучала по краю стола, когда сердилась на меня за невыученные слова.

И сейчас она отпустила.

Я хотел сказать что-то ещё. Что-то, что осталось между нами за все эти годы. Но трубка уже молчала.

Я вернулся на кухню.

— Это Айгуль, — сказал я.

Мама посмотрела на меня с тем выражением, которое я знал с детства, — когда она хотела спросить, но не спрашивала.

Через некоторое время позвонили в дверь.

Это были Денис и Влад.

— Ну что, — сказал Денис, крепко пожимая мне руку, — всё-таки уезжаешь.

Он не сразу отпустил руку.

Они прошли на кухню, сели за стол, и разговор сразу стал чуть громче — появились шутки, воспоминания, какие-то старые истории, которые обычно всплывают в такие моменты.

В какой-то момент Денис вдруг сказал:

— Эдик бы сейчас сказал, что ты всё правильно делаешь.

На секунду стало тихо.

— Он бы за тебя порадовался, — добавил Влад.

Алексей слушал молча — он Эдика не знал.

Я кивнул. Сказать ничего не успел — меня вдруг накрыло воспоминанием. Кастанеда так и остался непрочитанным. Стоял на полке, ждал. Я вышел в соседнюю комнату, взял томик, решил сунуть в сумку — наконец открыть в дороге.

Раскрыл наугад. И оттуда выскользнула маленькая фотография.

Те же большие линзы. Те же удивлённые глаза.

Я вспомнил, как он делал эту фотографию — незадолго до всего. В ателье на Малом проспекте. Мы тогда шли пешком со Смоленского кладбища до общаги. Он сел перед камерой, щурился, недовольно поправлял очки, пытался не улыбаться — а я стоял за фотографом и строил ему рожи. Он всё равно не выдержал и чуть улыбнулся, в самый последний момент.

Я постоял с ней в руках.

И вдруг мелькнуло: «Ну что, полетели?»

Я осторожно убрал фотографию к документам.

Мы знали, что незадолго до смерти Эдик крестился и получил новое, православное имя — но он так никому его