нам присоединились Вилли и Милли. Обе в трогательных кружевных шляпках с платочками в руках.

Платочки им пригодились. Старушки не скрывали слез, вздыхали и причитали о том, как будут скучать.

Мама в ответ обнимала их искренне и тепло. Кажется, она и впрямь успела к ним привязаться. Я даже уловила в ее глазах легкую грусть, хотя в голосе все еще звучала уверенность.

— Обязательно приезжайте ко мне в столицу! Остановитесь у меня!

Напоследок она подошла ко мне и крепко обняла. Наклонившись к уху, шепнула:

— Я одобряю твой выбор.

— Какой еще выбор? — я отстранилась, настороженно глядя на нее.

— Ну как какой? Жоржа, конечно! — Мама с заговорщицкой улыбкой чмокнула меня в щеку.

— Нет никакого выбора, — смущенно пробормотала я. — Мы с Жоржем просто коллеги! И вообще, у меня есть… Оливер.

То, что за последние несколько дней я не подумала о нем ни разу, я добавлять не стала.

— Ой! Мне-то не рассказывай, — мама закатила глаза с такой театральностью, что близняшки заулыбались. Вот тут я узнала «старую» матушку. — Я же вижу, как вы друг на друга смотрите. Все, доченька, целую. Будь умницей.

Она погладила меня по плечу, словно подбадривая, и легонько запрыгнула в вагон. Паровоз зашипел, вздрогнул, и вскоре колеса начали свое движение.

Я стояла, глядя ему вслед, пока он окончательно не скрылся.

25

И снова дни полетели с какой-то пугающей скоростью, приближая меня к главному — ко дню конкурса.

Мне казалось, стоило лишь открыть глаза, как рассвет стремительно уступал место закату, а каждый день сливался в суету: нескончаемую череду дел, встреч, репетиций, уточнений, переносов и внезапных происшествий.

Например, однажды мне пришлось разбираться с группой мальчишек, которые, вообразив себя гонщиками, устроили соревнования на телегах прямо на центральной улице. В итоге чуть не сбили несколько старушек и подняли пыль, так что пришлось закрывать окна и двери у соседних пекарен. Пришлось проводить с ними разъяснительную беседу.

От этой нескончаемой суеты я не чувствовала земли под ногами. Тело ныло от усталости, а в голове звенело от недосыпа. Кошмары не отпускали. Приходили каждую ночь. Один и тот же. Я просыпалась с криком, но уже без страха. Лишь с пустотой внутри.

С Жоржем я почти не виделась. И хотя несколько раз, сталкиваясь с ним в коридоре, я хотела поговорить о том поцелуе, но он всегда ускользал. «Потом, Ева. Я занят». А потом — не наступало. Кажется, он избегал меня.

Наши завтраки со смехом и кофе тоже остались в прошлом. И хотя я не спрашивала, как продвигается расследование, мне хватало беглого взгляда на него, чтобы понять: подвижек нет.

Несколько раз среди ночи я слышала, как он с грохотом выскакивает из дома и бежит в лес. Его приступы становились все чаще.

Накануне конкурса Жорж остановил меня в коридоре. Глаза потемнели, лицо осунулось, будто он не спал несколько ночей подряд.

— Семь символов, — сказал он. — Уже семь.

Внутри все похолодело. Слова застряли в горле.

Семь.

Это значит… скоро.

В день конкурса я, как обычно, была невыспавшаяся и разбитая. Но жаловаться и жалеть себя была некогда, сегодня был важный день. Нужно было собраться.

— Волнуешься? — спросил Жорж за завтраком.

— Да, — честно призналась я.

Как в старые добрые времена, бургомистр варил кофе, стоя на кухне босиком, в пижамных штанах. Вид у него был уютный и успокаивающий.

— Все будет хорошо. Я буду с тобой рядом. Если что — всегда помогу и подстрахую.

— Правда? — я удивленно подняла на него глаза.

— Правда, — повторил он, тепло улыбаясь. — Не могу же я тебя бросить в такой день.

Почему-то я была уверена, что Жорж не станет участвовать в празднике, что будет избегать толпы, держась в стороне. Но нет. Он выбрал быть рядом. И от этой мысли мне вдруг стало легче, спокойнее. И появилась уверенность, что все будет хорошо.

Наспех позавтракав, мы отправились встречать первых гостей, которые должны были прибыть на утреннем паровозе.

Когда мы пришли на центральную площадь, я невольно ахнула. Даже несмотря на то, что я знала, что она будет красивой, я не ожидала такого.

Площадь, и без того преображенная стараниями Жоржа — с аккуратно выложенной брусчаткой, чистыми фасадами, новыми лавочками, — теперь и вовсе выглядела как сцена из сказки.

Девочки, мамины помощницы, трудились вчера допоздна, доводя до совершенства каждый уголок. Все вокруг дышало праздником, уютом и каким-то почти домашним теплом.

У входа на площадь, там, где должны были проходить гости с перрона, возвышалась изящная арка, сплетенная из свежих еловых веток, васильков, ромашек и мелких розовых гвоздик. Между зелеными прутьями были вплетены длинные ленты, они развивались на ветру, словно приветствуя каждого вошедшего.

Чуть в стороне — вторая арка, ведущая к ярмарке, не менее нарядная, украшенная лавандой, колосьями и дольками сушеных апельсинов. Она пахла терпко и солнечно.

Ярмарочная зона уже оживала: участники, — все нарядно и опрятно одетые, — раскладывали товары. Они смеялись, подзывали друг друга, делились пирогами и медовухой.

Сама ярмарка выглядела словно живое полотно. Длинные деревянные столы стояли рядами, покрытые белыми скатертями. По центру каждого стола небольшая композиция из сухоцветов. А между широкими рядами сделаны овощные экспозиции. Их было много, и все абсолютно разные. Вот морковь, яблоки и кабачки выложены в виде букета, а там целая клумба изо мха и крохотных тыковок.

Я мысленно воздала очередную благодарность маме. Это все были ее идеи.

На дверях домов и лавочек висели венки. Каждый особенный. Где-то больше рябины и пшеницы, где-то лаванды или подсолнухов.

Все было продумано: от самодельных бумажных флажков, растянутых между зданиями, до крошечных глиняных колокольчиков, что весело звенели на легком утреннем ветру.

Словно из ниоткуда перед нами возник Майлз — с сияющими глазам и гордым видом. Я невольно улыбнулась: не узнать. На нем впервые была одежда без единой дырки: чистая рубашка, аккуратно заправленная в подшитые брюки. А волосы, всегда торчащие в разные стороны, сегодня были приглажены и, кажется, даже пахли мятой.

— Ева! Жорж! — воскликнул он и подпрыгнул