детства. С помощью этих кусков ткани, этой дерюги с героическим прошлым, мы положим всему конец. Такое понравилось бы старому дядюшке Гарольду. Нацистские офицеры, эти ничтожества, пользовались его именем, именем короля саксов. Они хотели заполучить последние сцены: Вильгельм выполняет замысел Гарольда, принимает факел из рук поверженного врага. Мы совершим это жертвоприношение. Это будет пламя мятежа, страна запылает так же быстро, как часовня Бозема.

Пенелопа улыбается. По крайней мере, Контевил не неонацист – уже кое-что. Полиция все-таки немного запаздывает. Особенно если он решит поджигать. Она продолжает записывать на диктофон. Но больше ничего не слышно.

Контевил достает бутылку, поливает полотно. Поворачивается, чтобы взять с алтаря свечу. Открывается дверь, трое мужчин в форме перекрывают выход. Контевил видит их, но не останавливается и подносит свечу к материи. Тут же вспыхивает огонь. Трое полицейских бросаются его тушить, Пьер следом за ними. Через секунду Контевил хлопает боковой дверью.

– Он убегает через крипту! – кричит Пьер, который здесь ориентируется.

В крипте стоит алтарь, слуховое окно открыто. Старый маркиз, отличный спортсмен, влезает на алтарь, опрокидывает аналой, пролезает через отверстие. Трое полицейских допустили оплошность, войдя в церковь вместе и не оставив никого снаружи.

Через секунду Артур Контевил, убийца-садист и джентльмен, уже исчез из виду. Он бросил свое поддельное сокровище, наполовину уничтоженное огнем, свои признания и молодого нормандского журналиста, который никогда ничего не расскажет об этой истории. Серый конь ждал маркиза де Варанвиля возле церкви. Контевил вскочил в седло и ускакал, перемахнув через изгородь, отделявшую его от полей. По-английски, не прощаясь.

44. Эпилог для египтолога

Байё

Четверг, 16 октября 1997 года

С момента обустройства в Байё Пенелопа обходила собор стороной. Наутро после битвы она попросила Вандрия пойти туда вместе с ней. Одна только мысль войти с ним в церковь навевала на нее ужас, как перед венчанием. Орган мурлычет мелодию Перголези, которая не вяжется с архитектурой. Это уже не церковь, основанная в 1077 году епископом Одоном, – та сгорела в XII веке. Только высокие башни портала остаются свидетелями ее первоначального облика, исправленного в XIX веке. Пенелопа знает, куда нужно идти, чтобы почувствовать дух времен, пройти по земле, которая знала Вильгельма и Матильду. Слева от хоров вход в нижнюю церковь.

Она боялась, что это случится.

Она теряет силы у подножия лестницы. Между колоннами и красными росписями на стенах. На сводах нарисованы ангелы. На капителях примостились чудовища. Пустой саркофаг. Пенелопу сотрясает дрожь. Она отпускает руку Вандрия. Садится прямо на землю, на холодные плиты. Огромные белые камни – как зеркала.

Вандрий смеется:

– Кончай свое кино! Это музицирующие ангелы, очень доброжелательные, написаны в конце Средневековья. Ты уже не в том возрасте, чтобы дрожать в крипте.

– Я уже была здесь раньше.

– Прекрати. Создается впечатление, что я смотрю триллер. Тебя что, избивали в этом склепе? Связывали? В детстве? Ты не отдаешь себе отчета в том, что эти клише надоели? Конкурс, который ты блестяще прошла, намного страшнее, вот от него могла поехать крыша. Ты даже не осознаешь, что превратилась в сильную женщину. Сколько тебе тогда было, помнишь?

– Поездка с классом в конце начальной школы. Мне было десять.

– Нужно в этом до конца разобраться. Я позвоню твоей матери.

– Ни за что!

– Поднимаемся.

* * *

Вандрию очень нравятся родители Пенелопы, он познакомился с ними этим летом в Вильфранш-де-Руэрге. Он хочет знать, помнят ли они об этой поездке маленькой Пенелопы в Байё. Та смотрит, как он набирает номер, на улице около старой епископской резиденции. Он заливисто хохочет, садится на край бордюра, чтобы спокойно поговорить. Она слышит, как Вандрий говорит, что обнимает их, и разъединяется. Правда ужасает.

– Пенелопа, они помнят твою школьную поездку! До сих пор над этим потешаются! Она стала притчей во языцех и в твоей семье, и в школе. Учительница отлучилась на десять минут, группа вышла из собора, а ты осталась в этой крипте. Потом бегом их догнала. Нужно добавить, что в то время, дорогая, ты была первой ученицей в классе и тебя уважали, – видишь, все возвращается на круги своя! А ты бежала и вопила: «Я чуть не потерялась в заборе!» И при этом весь год считалась лучшей по французскому и в упражнениях по развитию интеллекта – именно ты подготовила доклад о Гобелене из Байё! Вот было веселье – двоечники ликовали, распевали эту твою фразу в автобусе, и добрый месяц ты была в школе посмешищем. Это первое, что учительница рассказала твоим родителям, как только ребятня вернулась в Вильфранш. Я думаю, эта милая песенка стала для тебя первым настоящим унижением в жизни. Ты что, все забыла?

– Какой ты мерзкий.

– Так нужно. Я делаю это для тебя. Видишь, все повторяется. Я избавил тебя от двух или трех лет визитов к психоаналитику. Представь себе, сколько бы ушло времени, чтобы откопать подобное воспоминание, да еще с твоим гонором. Не хочу лезть не в свое дело, но, мне кажется, вы в семье мало между собой общаетесь. У тебя ведь такие милые родители.

* * *

Пенелопе удалось заставить Вандрия замолчать. Они огибают апсиду собора. Хорошо, что мама не рассказала ему о красных сапогах. Нужно не забыть позвонить в Лувр относительно того места, которое, возможно, освободится в будущем году в отделе египетских древностей…

Она снова и снова видит, как проносятся кони Гастингса, синие, оранжевые и зеленые, встают на дыбы, устремляются в бой, пускаются во весь опор, лошади, которые, упав в овраг, поднимаются на ноги.

Настоящий конец Гобелена существует. Пенелопа в этом уверена. Они с Вандрием решили посидеть под Деревом Свободы.

Последняя сцена Полотна Завоевания находится не в Варанвиле и не в Боземе. Она никогда не попадала в Берхтесгаден, в Берлин, в замок Сурш или в подвалы Лувра в дни Освобождения, и, уж конечно, ее не было в парижском жилище Виндзоров. Все те, кто полагал, что владеет этими фрагментами, тешили себя напрасными иллюзиями. Они защищали химер, за которые были готовы стоять насмерть. Вплоть до убийства.

Внезапно ее ослепляет озарение. Она могла бы догадаться в первый же день, когда ступила на корабль этой истории тысячелетней давности, ранним августовским утром, в кабинете директора Лувра.

Если коптские вышивальщицы сумели по просьбе Виван-Денона отказаться от своего стиля, чтобы имитировать технику Гобелена – по крайней мере, его лицевой стороны, – значит им дали его образец. А что могло быть нагляднее настоящего финала, который нужно было заменить другим – или другими – во имя политических интересов? Отсюда этот разрыв, которым заканчивается полотно, выставленное в