По словам Зеленка, который считает шимпанзе нашим ближайшим родственником среди всех остальных обезьян, «громадное сходство между постоянными ложно-коренными и коренными зубами у шимпанзе и человека указывает, что они имеют общих вымерших предков».

Действительно, нам известно, что при сравнительном изучении млекопитающих зубы играют решающую роль для определения сходства или различия между отдельными группами, и потому наблюдения Зеленка являются чрезвычайно важными.

Кроме того, Гексли в своей работе La Place de l’homme dans la Nature («Место человека в природе») утверждает, что «различие, которое существует между зубами высших обезьян и зубами человека, меньше, чем различие между зубами высших и низших обезьян». Сходство скелета, черепа, мускулов и внутренних органов очень значительно. У обезьян есть червеобразный отросток, совершенно сходный с нашим. Мозг шимпанзе приближается к мозгу человека опять-таки больше, чем к мозгу какой бы то ни было низшей обезьяны. То, что шимпанзе не может произносить членораздельных звуков, объясняется лишь недостаточным развитием мышц гортани.

Что окончательно должно убедить нас в близком родстве человека с антропоморфными обезьянами — это утверждение Грюнбаума (Ливерпуль), подтвержденное многими исследователями, «что кровь человека и кровь обезьны совершенно схожи» и резко отличаются от крови всех остальных животных.

Эта физиологическая родственность подтверждается еще родственностью патологической, и одни только антропоморфные обезьяны пользуются печальной привилегией заболевать человеческими болезнями: тифом, сифилисом и пр.

В нашу задачу не входит изучение того, каким чудесным образом от отдаленного, общего предка произошли два детища, которые в своей эволюции пошли по совершенно различным дорогам, точно так же как мы не в силах объяснить, почему в одних и тех же семьях наряду с ограниченными, малоспособными детьми родятся такие гении, как Ньютон, Пастер, Микеланджело и др.

Мы должны запомнить одно: совершенно логично допустить а priori, что орган обезьяны, пересаженный человеку, найдет на своем новом месте те же условия жизни и питания, какими он пользовался до пересадки, и что он вполне может примениться к новым условиям родственной для него среды.

Я, может быть, лучше других знаю, благодаря моей большой практике по пересадкам во время моего пребывания в Hopital de Groffes osseuss (Госпиталь костных пересадок), что пересадка ткани или органа, взятых у самого больного или другого человека, дает наилучшие и наиболее прочные результаты.

Я первый являюсь противником ни к чему не ведущих пересадок органов от телят, баранов и др. Было уже не раз доказано, и я сам много писал в своем Traite des Greffes Humaines («Трактате о трансплантации у человека»), что такая пересадка совершенно невозможна. Между нами и животными настолько большая биологическая разница, что ни один из их органов не может прижиться в нашем организме.

Но если Гексли назвал человека гениальной обезьяной, то не заслуживает ли обезьяна названия первичного человека? Во всяком случае, сходство нашей крови и наших тканей с кровью и тканями высших обезьян настолько велико, что пересадку от обезьяны человеку можно сравнить с пересадкой от человека человеку. Впрочем, есть уже некоторые наблюдения, подтверждающие реальность этого факта.

В этом смысле большое значение имеет сообщение, сделанное в апреле 1913 г. проф. Куттенером на хирургическом конгрессе в Берлине. В нем говорилось о ребенке, у которого от рождения отсутствовала малая берцовая кость и которому профессор Куттенер пересадил малую берцовую кость от обезьяны. Прошло 18 месяцев после операции, и радиография показала, что кость срослась без малейшего признака разрушения. На это, правда, можно возразить, что здесь мы имеем дело с костью, сравнительно малодифференцированным органом, но 30 июня 1914 г. я сделал в Медицинской академии в Париже доклад, в котором сообщал о новом случае: на этот раз дело касалось одного из самых нежных и самых совершенных органов нашего организма, который во всех отношениях можно сравнить с интересующей нас тканью.

Это была щитовидная железа обезьяны, которую я пересадил ребенку; успех этой пересадки превзошел мои самые смелые ожиданья. Значение этого факта настолько велико, пути, которые он открывает перед нами, настолько широки, что я решаюсь остановить на них внимание читателя, приведя выдержки из моего доклада.

«Предметом моего доклада является 14-летний мальчик Жан Г.; родители его были родом с Корсики и не страдали никакими дефектами или болезнями щитовидной железы; младшие их дети были также вполне нормальны. Да и мальчик, о котором идет речь, сначала казался вполне здоровым ребенком. Он родился в срок, в 9 месяцев стал ходить, а в 12 месяцев — говорить.

Но, несмотря на такое раннее развитие, ребенок остается вялым и апатичным. До восьмилетнего возраста в нем не замечается ничего особенного, кроме все той же апатии, медленности в движениях и равнодушия к играм.

Восьми лет он перенес корь и тотчас же после этой болезни начались симптомы, которые обратили на себя внимание родителей. Лицо, живот и ноги ребенка опухают, рост, который до этого времени был нормальным, останавливается и не увеличивается в течение года. Развитие умственных способностей, мало отличавшихся от умственных способностей его сверстников (он уже начал учиться читать и писать), тоже приостанавливается. Учитель и родители замечают, что ребенок перестал делать успехи, становится все более и более мрачным, глухим и с трудом произносит слова.

Доктор Георги, пользовавший его в это время, пробовал лечить его от альбуминурии. У ребенка было большое количество белка, которое ежемесячно изменялось. После двухлетнего молочного лечения белок исчез, но отек остался, а рост и умственные способности ребенка остановились в своем развитии.

Семья его, находившаяся в это время в Пизе, обратилась к доктору Каразани, профессору внутренней патологии Пизанского университета; он через некоторое время определил у ребенка микседему, развившуюся вследствие того, что слабо развитый от природы аппарат щитовидной железы подвергся после кори инфекционному изменению; это, между прочим, довольно часто является причиной микседемы в раннем возрасте. Диагноз доктора Каразини скоро подтвердился; ребенка стали лечить тиреоидином, давая ему в течение трех месяцев по две таблетки в день.

Отек лица, живота и конечностей значительно уменьшился. Рост, хотя и очень медленно, стал увеличиваться, волосы, сделавшиеся редкими, ломкими и тусклыми, стали снова расти и сделались более мягкими; кожа, шелушащаяся и сухая, сделалась гладкой и мягкой; умственные способности стали заметно развиваться. Но, как только лечение приостанавливали хотя бы на 15 дней — цвет лица у ребенка снова делался желтым, отеки возобновлялись и ребенок вновь становился сонным и апатичным.

Снова приступали к лечению, но, как только оно прекращалось, все признаки болезни немедленно появлялись вновь. Лечение тиреоидином хотя и улучшало состояние больного, все же не могло сгладить все последствия неправильного выделения секрета щитовидной железы: