цвет лица оставался желтоватым, веки, нос и губы — распухшими, лицо — неподвижным, щеки — отвислыми, глаза — мутными, речь — неуверенной и тягучей.

В школе, куда он был в состоянии вновь поступить после лечения тиреоидином, он никогда не принимал участия в детских играх, успехи его были слабы, умственно он был мало развит сравнительно с детьми своего возраста и всегда жаловался на какую-то тяжесть в голове.

Как раз в это время я впервые увидал больного ребенка вместе с доктором Гобсом, профессором Бордосского университета. Ребенок, живя в деревне, снова на время прервал свое лечение, и вскоре я увидал столь хорошо мне знакомую и характерную маску больных микседемой. Тогда я предложил пересадить ребенку часть железы, взятой у матери или отца, но, несмотря на уверения родителей, что им легче видеть своего ребенка мертвым, чем в таком ужасном состоянии — предложение мое было встречено безо всякого энтузиазма. Тогда я решил испробовать на этом ребенке пересадку щитовидной железы, взятой у большой обезьяны, живущей у меня в лаборатории (раріоn[66]).

Операция была совершена в Ницце, в Клинике Св. Маргариты, 5 декабря 1913 года в присутствии 19 докторов, среди которых находились доктора Гринда и Шмидт, хирурги больницы Saint Roc и доктор Ру — хирург больницы Ланваль. Присутствовали также два ветеринара — Дюгэ и Гроньар.

Доктора Джиовани и Фосе по очереди хлороформировали ребенка и обезьяну. Сначала операция была сделана обезьяне, у которой я хотел вырезать одну дольку щитовидной железы вместе с соответствующей паращитовидной, но, к несчастью, эта левая долька была нечаянно положена в слишком горячую жидкость Рингера, и мне пришлось взять также и правую дольку, которую я и использовал для пересадки.

Ввиду того что обезьяна лишилась паращитовидных желез — она погибла на четвертый день от тетании. Правая долька со всеми предосторожностями полной асептики была положена в тепловатую жидкость Рингера в ожидании того момента, когда ее можно будет пересадить ребенку. Промежуток был недолог, так как во время операции над обезьяной мальчика успели усыпить. Во время операции мы убедились, что средняя и левая дольки щитовидной железы у ребенка отсутствуют вовсе, а правая виднеется в виде тонкой пластинки светлого коричневато-красного цвета. Этот факт вполне объясняет те болезненные явления, которые наблюдались у ребенка. Затем правую дольку железы обезьяны вынули из жидкости Ригнера, t° которой доходила приблизительно до 30°, и пересадили ее в углубление, образованное отсутствующей у ребенка левой долькой железы.

Последствия операции, столь роковые для обезьяны, оказались благоприятными для ребенка. Железа вполне сжилась с организмом ребенка, и никакого рассасывания не произошло. Операция кончилась благополучно, но оставался открытым вопрос: будет ли эта железа, оставаясь посторонним телом, лишь до поры до времени переноситься организмом, обреченная на медленное рассасывание, или же она станет нераздельной частью организма и вновь будет исполнять предназначенные ей функции? Этот вопрос могло решить только время.

Влияние секрета, выделяемого щитовидной железой, настолько велико, отсутствие его ведет к столь тяжелым нарушениям, что нам оставалось лишь воздержаться от лечения тиреоидином и наблюдать; мы так и сделали в течение 14 месяцев.

Однако прекращение лечения в течение такого длительного периода времени не повело за собой никакого ухудшения в состоянии здоровья ребенка; наоборот, состояние его заметно улучшилось. Уже через месяц опухоль лица, а в особенности отек век заметно уменьшились. Взгляд стал более живым, и ребенок мало-помалу стал выходить из состояния апатии.

Но тогда еще мы не могли делать никаких заключений о результатах пересадки. Рассасывание железы, если оно совершалось, могло действовать на организм так же, как и лечение тиреоидином, и дать временное улучшение; но в этом случае оно должно было быть кратковременным, и скоро можно было вновь ожидать ухудшения.

Ничего подобного не произошло. Чем больше проходило времени, тем заметнее и резче обозначалось улучшение в состоянии здоровья ребенка. Лицо постепенно теряло свой желтый оттенок, опухоль носа и губ исчезла, овал лица заметно удлинился.

Движения ребенка, медленные и как бы сонные, стали более живыми, а главное — его умственные способности быстро начали развиваться. Школьные учителя единогласно подтверждают это внезапное развитие умственных способностей и желание учиться, тем более что оно резко отличается от прежнего состояния ребенка, считавшегося одним из последних учеников.

Доктор Монтальти и проф. Гоббс, которые осматривали мальчика, каждые две недели также подтверждают заметное улучшение в физическом и моральном состоянии ребенка.

Итак, перед вами факт, который не оставляет никаких сомнений в возможности успешной пересадки щитовидной железы от обезьяны человеку. Вот что говорил еще 6 лет тому назад профессор Бернар, изучивший этот вопрос и много писавший о нем в Traite de Chirurgie («Трактате о хирургии»): «возможно, и даже весьма вероятно, что через несколько лет частичные и полные пересадки щитовидной и паращитовидных желез будут производиться с большим успехом. Это будет тем радикальным средством, которое возвратит страдающим микседемой и тетанией недостающий им орган».

Теперь мы знаем, что благодаря высокой современной технике пересадка щитовидной железы от обезьяны человеку возможна и большое количество взрослых, а главным образом детей, страдающих микседемой и совершенно потерянных для общества и семьи, обреченных на чисто животное существование, могут быть спасены.

Доклад этот, прочитанный мною в 1914 г. в Медицинской академии в Париже, и фотографии ребенка до операции и год спустя могут уже служить доказательством реальной возможности такой пересадки, но то, что я могу добавить теперь, через 6 лет после моего сообщения, еще более убедительно.

Отец ребенка, служивший в казино в Ницце, родом корсиканец, в 1914 г. вернулся к себе на родину в Бастию. Я потерял из виду моего маленького пациента, так как родители его, несмотря на обещание, не писали мне больше, и я, по правде сказать, считал это молчание очень дурным знаком. Я думал, что оно вызывается тем, что первоначальное улучшение скоро уступило место ухудшению, и больной теперь снова находится в том состоянии, из которого я так надеялся его вывести. Меня мучило сознание, что, может быть, я ввел в заблуждение Медицинскую академию, слишком рано прочтя свой доклад об успешности пересадки.

Какова же была моя радость, когда в конце 1917 г. я получил из Бастии письмо (которое я храню как реликвию), в котором отец моего пациента просит меня похлопотать, пользуясь моими парижскими связями, чтобы сын его не был послан на передовые позиции. Мальчик, которого в 1913 г. я знал в состоянии полуидиотизма, с совершенно неразвитым мозгом и телом восьмилетнего ребенка, через четыре года признан годным к военной службе и идет как здоровый, нормальный человек