в хирургическом лежала на Гагале. Илан ждал следователей или хотя бы какого-нибудь известия из префектуры. Пока не было ни того, ни другого. Зашел в операционную, посмотрел, что с Эштой, и нужна ли еще его кровь. С кровью Илана отпустили, сказали, поберегут в резерве - либо на утро, либо уже на операцию. В остальном все обстояло более-менее паршиво, хоть и стабильно. Эшта благополучно пережил возвратное охлаждение, когда проходит спазм сосудов конечностей, и холодная кровь поступает обратно к сердцу и внутренним органам, и его на этом этапе не упустили. Пришел в себя, только ничего не помнил или не мог сказать. Даже как его зовут, не знал. Страдальчески водил глазами, выпил теплой подслащенной воды и его не вырвало - достижение, первая попытка влить ему что-нибудь в рот потерпела неудачу. Доктор Эшта не понимал, что правой руки у него больше нет. И ему об этом не говорили.

  

  Большая и просторная операционная с недавних пор перестала нравиться Илану. Когда много задач, когда задачи необычные или чрезмерно сложные, в ней становилось неудобно. В предоперационной не хватает отдельной раздевалки со шкафами, тесно мыться - у рукомойника очередь. В самой операционной из-за этого и по многим другим причинам асептики никакой. Кто-нибудь постоянно ходит туда-сюда, что-то хватает непонятно какими руками, что-то приносит или уносит, те же дрова для печки, чистые или использованные тряпки, тазы, поесть или попить тем из персонала, кому в данный момент не отлучиться, но вдруг приспичило, проголодались. Едят они, сидя на полу, потому что сейчас, например, жарко. Пьют все из одной чашки (Илан из нее тоже пил, и это никуда не годится). Посуду потом забывают помыть. Срочные больные внутрь попадают прямо из приемника, минуя дезинфекцию, частично в одежде. Как Эшта, и никуда его отсюда теперь не денешь. Останется до утра, если не до самой операции. В палатах под плитами пола идут воздуховоды из котельной и прачечной, там тепло в самый холодный зимний день, пол прогревается так, что на нем можно спать без матраца, но все же тепло не настолько, чтобы согреть замершего до состоянии полутрупа человека. Лишь в операционной есть железная печь и можно нагнать жара так, что дышать будет нечем.

  

  Нужно поймать ответственного и заставить вымыть дезраствором хотя бы пол, не дожидаясь утра с плановыми операциями или очередного экстренного случая. Одежду в закуте за ширмой собрать в кучу. Всем наплевать, что она валяется где попало, но непорядок же. И все разговаривают. По делу, не по делу, тихо, но просто так. Почему при докторе Наджеде без труда держится дисциплина? Надо всеми нужно постоянно держать занесенный карающий меч, что ли? Или думать за них, контролировать?.. Трудно все это решается. Оперировать проще. Илана еще спрашивают, где золотая корона и почему он не правит страной. Да потому что в раздевалке разгром.

  

  Из нерадостных размышлений о великом, как Медицина, или просто большом, как Дворец-На-Холме, Илана вырвал Намур. Советник стоял возле входа в дезинфекцию, привалившись спиной к стене и спрятав ладони в рукава. Увидел Илана, подался навстречу.

  

  - Вы меня ждете? - спросил Илан.

  

  - Вас. Почему ему так плохо, доктор? Он еле ходит.

  

  - Ваш друг заснул?

  

  - Нет. Пришел другой... доктор Гагал. Попросил меня выйти. Актар говорит, вы не всё у него диагностировали или не хотите ему сообщать плохие новости.

  

  - У меня нет для него плохих новостей. Максимум, не совсем приятные. Но не угрожающие жизни.

  

  - Он тоже врач. Он же понимает. Не нужно его обманывать, все равно догадается. Если не хотите говорить ему, скажите мне.

  

  - У него сложные лекарства. У него тревожность. Он врач. Быть врачом вредно. В его случае - очень вредно. Он выдумал себе что-то, чего у него нет. Теперь этого боится. Это всё.

  

  - Но ведь ему плохо. Он думает, у него опухоль.

  

  - Мало ли, что он думает со своей тревожностью. Все люди разные, господин Намур. При одинаковой тяжести состояния одни выходят из него легко, а от других невозможно на шаг отойти декаду и больше. Одним говоришь 'вставай и иди', они стискивают зубы и идут. Другие воображают себе всякие ужасы, плачут и падают. То ли силы кончились, то ли цели выздороветь нет. То ли сами себе мешают. Вы собирались в душевую, советник? Пойдемте. Вас еще интересует расследование дела по нападению на парусник 'Итис'?

  

  - Очень интересует, но...

  

  - Тогда можно я скажу вам прямо и честно, что думаю про болезнь вашего друга, чтоб не размазывать беседу об этом на всю ночь?

  

  - Да, обязательно!

  

  - Отлично. Запоминайте и не говорите потом, что не слышали моего мнения. Оно такое: хватит кудахтать. Поддержка нужна, чтобы успокоиться и стоять, а не чтобы упасть вместе и окончательно утопнуть в соплях.

  

  Намур слегка опешил.

  

  - Простите, - сказал вежливый господин советник и следующие десять сотых, пока держал свое плечо под горячей водой, молчал.

  

  За эти десять сотых их успели дважды посетить медсестры из детского. К счастью, без лучшей подруги Илана. В первый раз похихикали: 'Ой, тут голые люди', - и выскочили, во второй: 'Извините, в женской занято' - и уже не особо торопились, разложили на лавке свои вещи. На третий раз они, вероятно, остались бы. Илан был бы и не против, но Намур задерживаться до третьего раза постеснялся, заспешил, быстро вытерся и взял себе чистое белье с общей полки. Окончательно нанялся в сиделки, подумал Илан. Уже ходит в госпитальной одежде. Да и пусть. Скоро и стеснятся перестанет, привыкнет, что голые люди в госпитале рутинное явление.

  

  - Давайте договариваться, как мы работаем, - предложил ему Илан, когда они вышли обратно в коридор. - Я считаю, что по вашему делу есть новый пострадавший, я кое-что собрал для вас, и хочу это обсудить.

  

  - А можно не со мной? - Намур нахмурился. - Или не только со мной. Лучше пригласить ребят из префектуры.

  

  - Я пригласил. Но Тайную Стражу в Арденне возглавляете вы. Или я что-то неправильно понял?

  

  - Возглавляю, - кивнул Намур. - Но я не следователь, я инженер. Назначили меня не потому,