сдерживать её удаётся лишь ценой всё больших усилий. Она рвала мои плетения одно за другим, словно распутывала сложный, но всё же понятный ей узор, и каждый раз, когда очередная нить ловушки лопалась, я ощущал это всем телом, будто рвались не магические связи, а собственные сухожилия. Её знания и опыт были несоизмеримо глубже моих, и даже эффект неожиданности, даже тщательно подготовленная сеть не могли полностью нивелировать эту разницу.

Я отступал шаг за шагом, продолжая атаковать, но всё чаще ловя себя на том, что просто выигрываю секунды. Моя противница больше не снисходила до слов, её магия сгущалась вокруг, обретая плотность и цвет, и когда она разорвала ещё одну, предпоследнюю нить, пространство вспыхнуло болезненно-зелёным маревом, которое ринулось ко мне с сокрушительной силой. Я не успел ни уклониться, ни закрыться, и удар швырнул меня в сторону, будто тряпичную куклу.

Я тяжело рухнул на покосившийся памятник, выдохнув весь воздух разом, и не удержался, сплюнув тёплую кровь на холодный камень. Мир на мгновение поплыл, но сознание удержалось, упрямо цепляясь за реальность. Мой взгляд, затуманенный болью, зацепился за выбитое на надгробии имя, и от этой детали стало почти смешно, если бы не было так горько.

Мирана Морийская

Ирония оказалась жестокой и предельно ясной, потому что владелица этого имени уже стояла надо мной, глядя сверху вниз с кривой, почти довольной усмешкой, в которой не было ни спешки, ни сомнений. Она подняла руку, и по её коже зазмеилась чистая, не прикрытая ничем магия смерти: тяжёлая, насыщенная и способная стереть человека из этого мира без следа.

— Доигрался, мальчишка? — протянула некромантка, и в голосе её звучало холодное удовлетворение.

Я с трудом втянул воздух, ощущая, как каждая секунда утекает сквозь пальцы, и понял, что времени почти не осталось. Теперь оставалось лишь одно — успеть сделать последний шаг и попытаться утащить её за собой, если уж мне суждено здесь закончить. Несколько мгновений — всё, что у меня ещё было, и я собирался потратить их до конца.

Я уже почти не чувствовал тела, только гул в ушах и пульсирующую боль где-то на границе сознания, но именно в такие моменты решения принимаются удивительно ясно. Последняя часть ловушки была готова давно, спрятанная глубже всех слоёв, замкнутая не на землю и не на источник, а на меня самого, и я знал, чем это закончится, ещё тогда, когда вплетал её в узор. Медленно, с усилием, я сжал пальцы, позволяя крови снова коснуться рун, и подтянул к себе нити, ощущая, как магия отзывается тяжёлым и почти болезненным теплом.

Я прошептал первые слова, чувствуя, как заклинание ложится на язык, как старый, хорошо знакомый яд, и закрыл глаза, чтобы не видеть ни её усмешки, ни поднятой руки, ни того, как смерть уже тянется ко мне. В этот самый миг воздух разрезал отчаянный, сорванный голос, от которого внутри всё оборвалось куда сильнее, чем от любого удара магии.

— Не смей!

Я дёрнулся, распахнув глаза, и на секунду потерял ритм плетения, потому что узнал этот голос сразу, ещё до того, как увидел её. Мирослава стояла у края кладбища, слишком бледная, слишком тонкая, словно держалась на одной только упрямой воле, но живая, настоящая, смотрящая прямо на меня с тем выражением, которое я боялся увидеть больше всего. В голове вихрем пронеслись вопросы, на которые не было времени отвечать: как она очнулась, как сумела встать, как Орлиха могла её отпустить, и почему, во имя всех богов, она вообще здесь?

Моя девочка.

Мысли резанули больнее любой раны, но я уже зашёл слишком далеко, чтобы позволить себе остановиться. Если я сейчас сорвусь, если дам слабину, Мирана не оставит нам ни единого шанса, и тогда всё, что мы сделали, окажется напрасным. Я стиснул зубы, возвращая заклинание в нужный ритм, и встретился взглядом с Мирославой на одно короткое, обжигающе ясное мгновение, стараясь вложить в него всё, что не успею сказать словами.

— Прости… — выдохнул я едва слышно, больше для себя, чем для неё.

И дочитал.

Слова легли на мир, как последний узел, и я выпустил вперёд импульс, чувствуя, как он рвётся из меня, тянется к Миране и обвивает нас обоих одной общей связью. Магия взвыла, вспыхнула болезненным светом, и в следующий миг я ощутил её силу не как внешнюю угрозу, а как нечто, впившееся в меня изнутри, холодное, древнее и яростное. Связь замкнулась, тяжёлая и неумолимая, привязывая меня к некромантке так же прочно, как она когда-то была привязана к источнику.

Я знал, что обратной дороги уже нет, но, падая в этот водоворот чужой силы, успел подумать лишь об одном: теперь она не уйдёт просто так, и у Мирославы наконец появится шанс, за который стоило заплатить любую цену.

Мирослава

Темнота была не просто отсутствием света, она жила своей собственной, вязкой жизнью, обволакивая меня со всех сторон, лишая опоры и ощущения времени, так что я не могла бы сказать, сколько блуждала в ней — минуты это были или целая вечность. Я шла наугад, не чувствуя под ногами дороги, словно сама мысль о движении заменяла шаги, и с каждым мгновением страх подкрадывался всё ближе, холодный и липкий, нашёптывающий, что выбраться отсюда невозможно.

И всё же что-то тянуло меня вперёд.

Где-то в этой кромешной тьме теплилась искра, крохотная и почти незаметная, но упрямо живая, и я шла к ней, не задаваясь вопросом зачем, потому что знала: если остановлюсь, темнота сомкнётся окончательно. Вместе со светом ко мне пробивался голос — сначала едва различимый, словно далёкое эхо, а затем всё более отчётливый и узнаваемый до боли.

— Мира, проснись. Проснись…

Он звал меня снова и снова, и в этих словах было столько напряжения, столько сдержанного отчаяния, что я уцепилась за них, как за единственную нить, ведущую наружу. Я не знала, верю ли происходящему, или это лишь последняя уловка разума, но именно этот голос не позволял мне сдаться. Страх всё ещё сжимал грудь, неверие тянуло назад, но я шла, шаг за шагом, ориентируясь только на него, потому что иначе просто не могла.

Сознание возвращалось медленно, рывками, словно мир не спешил принимать меня обратно, и в какой-то момент голос изменился, выдернув меня из этой странной полудрёмы. Он был ближе, живее, и принадлежал уже не Ригарду.

— Мира, девочка, проснись. Беда с твоим инквизитором.

Я с трудом разлепила веки, чувствуя, как тяжесть наваливается на всё тело