Но не так все закончится в Дубровнике, на берегу самого красивого в мире Адриатического моря! Я насмотрюсь на его «текучие воды», слегка подмерзну и окончательно уверюсь, что моя жена с каждым днем становится все более похожей на врубелевскую чудо-женщину. А уверившись, пойду в какой-нибудь из наших ресторанчиков, представляя, как меня встретит улыбка Благи и радостный визг наших будущих детей.

Вот так.

А Сережка с его максимализмом пусть так и остается Троцким!

Троцкий. Вот так, значит… Все вокруг, значит, хорошие, а я один – грубый и бестактный максималист! Насчет грубости и бестактности – это, кстати, не Юркины инвективы, он мои загибы и перехлесты долго терпит. Ну, правда, иногда посылает на хер со всей своей казацкой прямотой. В этом он рубака, тут он мужик, но с католицизмом и хорваткой (кстати, баба красивая!) ведет себя, как размазня, это бесспорно!

…Насчет грубости и бестактности – это Ритка со Светкой. На годовщину Наумыча я тоже в Недогонеж прилетел, как не помянуть? Проспался после кружного, двухсуточного перелета, выхожу на кухню пожрать, а там эти две дуры ревут так, что бедная Натка уже начала подхныкивать. «Вы чего, – спрашиваю, – дочь мою до слез довели? По Доктору Фаусту нельзя так слезы лить, он бы первый вас высмеял». И Ритка рассказывает мне в общих чертах, что в палате происходило… и посматривает на меня, надо сказать, с некоей опаской, что мне, если честно, понравилось: «жена да убоится мужа своего» – это архаика, но пусть все же чуточку побаивается, не вредно. Выслушал и рассудил, как и положено современному чуваку: «Правильно ты все сделала! Старичка напоследок как не ублажить?!» Вот тут-то они мне выдали и про грубость, и про бестактность, я даже оправдываться начал, что мне, как известно, несвойственно: «Да я же, наоборот, за нормальное, сердечное прощание, тем более с таким, как Доктор Фауст! В последней просьбе умирающему отказать грех, даже я, атеист, признаю́ это и уважаю!» Тут они вообще стали пальцами у виска крутить, и меня это охрененно разозлило. «Я, – говорю им, – переживаю смерть Доктора искреннее, чем вы, чем Юрка и Меркушев. И знаете, почему искреннее и больше, хотя и без ваших бесконечных сюси-муси? Да потому, что он вам всем был зачем-то нужен: тебе, Светка, для “Ах, любовь!”, тебе, Ритка, потому что все, им сказанное, ты воспринимала как откровение, Юрке он помог разобраться с хорваткой и папой римским, Меркушева вдохновил лекцией о том, как иезуиты пытались превратить Южную Америку, особенно Парагвай и Боливию, в свой вариант Царства Божия на земле… А я был в этом смысле абсолютно и стопроцентно бескорыстен, мне все его лекции, рассказы и байки в одно ухо влетали, а из другого тут же вылетали…

Но, блин, я верил в человечество, когда смотрел на Доктора нашего! Я думал, что да, устарел, да, много херни несет, но титан! Все равно титан!

А теперь вот физически чувствую, какая дыра образовалась в мироздании, и потому буду давать бабки на развитие его идей, хотя, если честно, верится в них слабо».

По-моему, все правильно сказал, Виктор Игоревич Меркушев, во всяком случае, одобрил… Ох, руки чешутся классно сделать и дорожный проект, и его агрохолдинг побыстрее оцифровать. А следом перетряхнуть Боливию, Чили, Аргентину, Бразилию, заработать кучу бабла и вернуться… Да хоть в тот же Недогонеж.

И сказать: «Хватит, сверчки, марш по своим шесткам! И впредь учитывайте: мы вам не белки в колесе, ускорять бег для того, чтобы вы на этом ускоренно наживались, больше не будем. Таких, как мы, едва ли тысяча наберется, но мы – хорошее сердце, мы живенько погоним кровь по жилам России – огромной, классной, но, к несчастью, слишком часто и надолго впадающей в спячку».

Что? Смахивает на «Которые тут временные, слазь!». Да помню я, Гвидоныч, как Доктор Фауст это иногда повторял, когда Маяковского цитировал, помню…[60] Привет, а разве это не Троцкий сказал?! Точно, матрос сказал?! Может, это Лев Давидович, чтобы согреться, тельник напялил?.. Ладно, какая, в общем, разница, кто сказал, что ж ты вредный такой, трудно тебе допустить, что Троцкий?!

Да, сказав, наворотил потом много херни, но в этом-то конкретном «Слазь!» был прав!

Послесловие

Первого января 2014 года встретиться с Эйтингоном почему-то не получилось, а в ночь на 14 апреля он умер во сне в палате областной больницы, не дожив четырех месяцев до девяноста. И не хватило нам времени поговорить ни о «Фаусте», ни о гистерезисе… Как жаль!

И это сожаление наложилось на другое, возникшее девять лет назад, но так и не улетучившееся.

…Про остойчивость я впервые услышал, когда целых полтора месяца учился на третьем курсе Ленинградского кораблестроительного института – был в моей молодости такой эпизод. Мне объяснили разницу между нею (способностью судна возвращаться из крена в положение равновесия) и устойчивостью, про которую я, впрочем, кое-что уже знал из курса обыкновенных дифференциальных уравнений, прослушанного на мехмате. Как сейчас помню, что испытал гордость за родной язык: изменение одной только начальной гласной привело к описанию совершенно другого явления, в то время как в английском не нашлось ничего лучшего, чем к stability (устойчивость) прибавить другое существительное и получить boat stability (остойчивость). Этот «языковый» аргумент я привел Изе, Исааку Борисовичу Руссману, замечательному специалисту по математическому моделированию процессов управления[61], моему другу, а начиная с конца девяностых соавтору, навестив его в палате интенсивной терапии областной больницы. И он согласился с тем, что «Остойчивость больших людских сообществ» – это хорошее название для предмета нашего даже еще не изучения, а предварительного осмысления. Хорошее, ибо поневоле вызывает ассоциации со «штормовыми временами», которые для многих из этих самых сообществ стали последними…

То был июль 2005-го, а в предыдущие наши встречи одной из самых «бредовых» тем в течение того часа, который мы неукоснительно посвящали какому-нибудь «бреду» (после вполне конкретного обсуждения вполне конкретных задач или готовящихся к публикации совместных статей) была такая: в любом большом людском сообществе (БЛС), как бы демократично, авторитарно или тоталитарно оно ни было устроено, непременно сохраняются источники производства энтропии. Так когда же ее рост становится угрожающим для его, сообщества, существования? И есть ли разумные методы управления производством энтропии в БЛС – кроме тех, что отработаны веками: «не пущать», «топтать», «смешать с дерьмом»?

Сейчас эти вопросы остро актуальны; в 2005-м они более относились к истории – поэтому революции прошлого (а распад СССР тогда казался нам, наивным, прошлым) в обсуждениях наших не сходили с