может быть, там, где земные аберрации наше внутреннее зрение не искажают, ты меня услышишь: то, что мы встретились, дало нам шанс на свободу неслыханную, абсолютную, а такая свобода не бывает запоздавшей! А ты, сбитый с толку этими проклятыми аберрациями, сам загнал себя в камеру, выстроенную тобою же из вовсе для этого не предназначенных индекса и уравнения остойчивости, энтропии человеческих сообществ, а еще из моей якобы несовместимости со всем этим.

Потому и я оказалась в камере. Своей, отдельной, из экзаменов и диссертаций, из академических позиций, на которые претендовала, из соучеников, коллег, друзей, подруг, женихов, любовников, – и мы тосковали порознь, каждый в своей камере, вместо того чтобы наслаждаться на свободе совместно проживаемыми днями и дружной работой…

Ты говорил Джоке, что, кроме квадратных метров твоей студии, сотни томов любимых книг, кресла и настольной лампы-лампады, завещать тебе нечего. Так вот квадратные метры и средства, любимый мой Доктор, послужили, как ты и хотел, основой фонда твоего имени – и в него за прошедший год, вложили деньги довольно много тех, кто тебя помнил и ценил. Книги взяли Троцкий и Джока – и это справедливо, пусть их читает девочка, названная Натой в твою честь.

Кресло и «лампаду» возьму себе. Они будут со мною, где бы я ни жила – сидя в нем и при ее свете, я буду продолжать твой труд и стану тем «монахом трудолюбивым», о котором ты мечтал. Но не монашкой – детей родить и вырастить успею.

Троих, вот прямо сейчас так и решила!

Но сколько боли причинил нам, любимый мой Доктор, искусственно созданный тобою треугольник «я – ты – твоя теория», сколько боли!

Гретхен и Генрих Фауст тоже страдали, но причины этого были им ниспосланы свыше мерзким пари скучающего Бога с услужливым Мефистофелем…

Гёте и Ульрика тоже страдали, расставшись из-за того, что она испугалась враждебности семьи его сына и общественного мнения, что для тех времен было естественно, – ведь приговор вознесенных на верхние этажи убожеств уничтожал тогда мгновенно.

Но где источник нашего страдания – не понимаю! Я сотни раз слушала то, что ты наговорил мне в день своего ухода; я накладывала на этот текст музыку – твои любимые симфонии Бетховена и Чайковского; я манипулировала силой звука – и твой голос то гремел, то опускался до шепота; я выучила сказанное тобою наизусть, но все равно не понимаю.

Не понимаю!

Не понимаю, почему ты так старательно и неутомимо перемалывал нашу любовь… Нашу любовь! – между жерновами «счастье» и «служение науке»! Неужели потому, что не освободился от навязанных тебе в юности представлений о том, будто счастливое будущее может состояться только тогда, когда настоящее приносится ему в жертву безжалостно и без колебаний? Даже и без церемоний, сопровождавших человеческие жертвоприношения инков и ацтеков, даже и без терзаний Авраама в ту минуту, когда он уложил на жертвенник своего сына…

Это Лев Троцкий вам вдолбил, что так надо?! Тогда спасибо твоему отцу за Каридад, Рамона и удар ледоруба! Сталин?! Так спасибо Берии за яд, который он сумел впихнуть в этого вурдалака!

А вообще-то, пожертвовав нашей любовью ради процесса познания, ты фактически приравнял его, познание, к дьяволу, к той самой чертовщине, существование которой так убедительно отрицал! Это и была твоя сделка с нечистой силой, вроде бы противоположная той, которую заключил Фауст, но по сути – все равно сделка!..

И вот так, ничего не поняв, продолжаю жить, сохранив тебя внутри, мой Доктор.

Разговаривая с тобой чуть ли не ежеминутно, советуясь и любя.

И чтобы это непонимание не мешало мне вот так вот с тобою разговаривать и любить, заставила себя поверить, будто прав Окуджава:

Так природа захотела.

Почему?

Не наше дело.

Для чего?

Не нам судить.

Поверила, будто долгая, огромная и бессмысленная наша боль была кровно необходима для появления твоей мистически прекрасной формулы.

Ты, велев называть ее моим именем, сделал мне царский подарок, но не сердись, я от него отказываюсь – и пусть каждому воздается по заслугам его!

Эпилог от Троцкого и Гвидона

Троцкий. Я ему тогда сказал: «Ты, Гвидоныч, учти, мне любые страновые привязанности и религиозные предпочтения чисто по херу. Так что со мной советоваться – дело пустое, тебе с Доктором Фаустом об этом надо говорить. Так прямо в лоб его и спросить: «Натан Наумович, принимать ли мне ради бабы католичество? Сейчас я – абсолютно нулевой православный, и будь моя Блага не католичкой, а еврейкой или мусульманкой, я бы, мысленно прощаясь с крайней плотью, пошел бы не к патеру в кафедральный собор Дубровника, а к тамошнему раввину или мулле. Потому что так захотела бы Блага, а я, мощный, красивый и умный мужик, вовсе даже не против быть подкаблучником».

Гвидон. А я ему ответил: «А ты, Троцкий, учти, что иногда, как ни удивительно, твои гениальные идеи приходят в голову и другим, причем на месяц раньше. Именно в июне сего, 2018 года я спросил у Доктора, как мне быть с женитьбой».

Троцкий. «И что же он ответил? – спросил я. – Впрочем, представляю: небось, в очередной раз описал сферически совершенного розового коня в абсолютно черном вакууме».

Гвидон. И в очередной раз, когда он злился на себя и весь мир за то, что не корпит с Доктором над его такими интересными изысканиями по поводу остойчивости человеческих сообществ, а в очередной раз исхитряется продать еще больше тахографов, блоков СКЗИ и облачных путевых листов, он не угадал.

Потому что Доктор Фауст не говорил ни о сферическом коне, ни о вакууме, а ответил просто: «Сынок, в отличие от языка, который как человеческий орган врет всегда, язык как знаковая система, весьма часто отражает истину, строгому анализу неподвластную. И если тебя выбрала женщина по имени Блага, то это благо. Женись!» – «Но она настаивает на венчании!» – «А это вообще редкостная удача! Если б моя женщина попросила меня принять католичество, я бы побежал к купели, как спринтер!»

А дальше было самое интересное: «Натан Наумович, это странно! Вы с такой радостью согласились бы стать католиком после того, как католичество причинило евреям столько вреда?! Хотя, не говоря уж о протестантизме, даже православие к вашим предкам было гораздо терпимее!» – «Юра, Гвидон ты наш! Ну как человек, изучающий проблему остойчивости человеческих сообществ, может не любить самый яркий позитивный пример того, что он изучает?! Сколько страшных ударов пережила католическая церковь, сколько гадостей, глупостей и преступлений творилось ее