чувствовать, что вселенная приоткрыла ему окошко, совсем чуть-чуть, чтобы показать, как все могло бы получиться, если бы им с Лирой позволили просто быть вместе.

Его братьям и Эйвери Лира бы понравилась. Они бы приняли ее, если бы она была кем-то другим.

Будь проклята Элис Хоторн. Будь проклята Иви за то, что втянула Лиру в «Грандиозную игру», не ведая, во что это все выльется. Будь проклят Джеймсон и его секреты. Но прежде всего…

Будь проклят я. Грэйсону потребовались все его силы, чтобы не броситься прямо в океан, не погрузиться в обжигающе холодную воду и плыть, плыть до конца. Но он слишком усердно и слишком долго работал, чтобы поддаться старым привычкам.

Не сопротивляйся. Дыхание Грэйсона стало прерывистым, когда он позволил чувствам заполнить его. Кем они с Лирой могли бы стать. Кем они должны были стать. Почему не я?

– Я должен был все ей рассказать. – Грэйсон произнес это вслух, каждый мускул его тела был натянут как струна, его легкие горели, дышать было тяжело. Какими бы ни были его намерения, правда все равно вскрылась – пусть и не вся, но этого было достаточно, чтобы Лира продолжила искать дальше.

Грэйсон должен был догадаться. Да нет, он это знал. За все приходится платить.

Это все из-за меня. Грэйсон никогда не позволял себе забыть о своих неудачах – ошибки оставляли пустоту в тех местах, которые он ничем не мог заполнить, но сейчас он не чувствовал этой пустоты.

Она наполняла его.

Перед мысленным взором Грэйсона предстала Лира, тянущаяся к люстре над головой, ее тело было невероятно гибким; янтарные глаза смотрели на него из-под маскарадной маски.

Он даже мог слышать ее голос. «Дашь мне свой пиджак?»

Она никогда его не простит. Лира четко сказала, что ей нужно и почему, а он продолжал отказывать ей в правде.

Моя ошибка.

Но Грэйсон запретил себе мириться с ней, запретил себе позволять ей стать еще одним сожалением, запретил себе стоять в стороне, застыв на месте, пока она была где-то там, переживала свою боль, когда он мог, по крайней мере, попытаться сделать так, чтобы было не так больно.

«Ты только что подавил желание сказать, что Хоторны не пытаются. – В голове Грэйсона раздался голос Тоби, и он подумал о других вещах, которые говорил ему дядя, – о его Анне, о сожалениях. – Возможно, если бы я научился любить по-другому, я мог бы любить ее лучше. Но, конечно, не смог бы любить ее еще сильнее».

Здесь, у самого края воды, Грэйсон слышал шум волн. Он не мог видеть их в темноте, но чувствовал, как они разбиваются о камни, и почему-то это напомнило ему о том, что как-то сказала ему Лира.

«Порой некоторым из нас нужно сломаться, чтобы снова стать целыми».

– Возможно, так и есть, – прошептал Грэйсон. Возможно, в этом и был секрет любви без оговорок, без страха.

Сломленный мужчина мог бы попытаться. И еще раз. И еще.

Любить ее по-другому. Любить ее лучше.

Грэйсон вздрогнул. Он запрокинул голову, подняв лицо к ночному небу, и дал волю чувствам. Ему всегда нравилось стихотворение Элизабет Бишоп об искусстве терять вещи, людей и мечты.

Он терял.

И терял.

Снова и снова.

Но в этот раз он не собирался расставаться с тем, что принадлежало лишь ему.

Глава 76 Рохан

Через час с небольшим после того, как прожектор высветил в небе слово LIE, Рохан подошел к лодочному сараю и понял, что его уже опередили.

– Думаешь, мы первые? – спросила Саванна, стоя к нему спиной.

Рохану потребовалось слишком много времени, чтобы разгадать эту загадку.

– Мы? – переспросил он.

Саванна обернулась. Над материком сверкнула молния. Через несколько секунд прогремел гром, и Саванна, похоже, восприняла это как сигнал. Она направилась к нему, и даже в тусклом освещении лодочного сарая было видно, как сильно стиснуты ее челюсти, как поджаты губы.

Она остановилась в шаге от Рохана.

– Я не разрешала тебе быть тем единственным, кто все это закончит, – сказала Саванна, королева последнего слова. Рохан проигнорировал ее – как говорится в поговорке, с него как с гуся вода – вернее, как с хитрой лисицы. Он был на грани того, чтобы в принципе игнорировать ее присутствие – если вообще возможно было игнорировать близость такой девушки, как Саванна Грэйсон, когда она заговорила снова:

– Ты ведь подслушивал, когда Брэди предложил мне сделку? – Саванна, на свою беду, была все такой же проницательной. – Не знаю, как тебе это удалось, но логика подсказывает, что так оно и было.

– Разве? – Рохан, наверное, почувствовал бы в ее словах что-то типа восхищения, если бы был в состоянии чувствовать хоть что-то. – Полагаю, логика подсказывает много чего – думаю, вы согласитесь, мисс Грэйсон.

– Мне плевать, что мною хотели манипулировать, Рохан. Хоть ты. Хоть Брэди или его спонсор. Хоть Хоторны. Хоть Иви. – Саванне Грэйсон все это надоело – и сейчас она была по-настоящему опасна.

Между ее указательным и средним пальцами было что-то зажато. Фотографии.

Рохан наблюдал, как Саванна медленно подошла к краю самого большого причала, глядя на шторм и, казалось, не обращая внимания на воду, набегающую с океана. Она подняла руку, в которой держала фотографии Каллы Торп с этими треклятыми невидимыми посланиями от спонсора Брэди, и затем ее пальцы разжались.

– Можешь забрать их, – сказала она Рохану, когда фотографии упали на причал. – Если они тебе нужны. Доказательства виновности Брэди.

Порыв ветра подхватил снимки, и Рохан молниеносным движением поймал их.

– В какую игру ты играешь, Савви? – Рохан не собирался использовать это прозвище, но так уж вышло.

– Во все сразу. – За спиной Саванны сверкнула молния. – Ты думал, я приму предложение Брэди, – сказала она ровным тоном. – Учитывая это, ты должен был выждать удобного момента и держать своего врага ближе, чем любого друга. Но ты не стал этого делать.

Она была права. Это было именно то, что он должен был сделать. И что бы он сделал, если бы смог это вынести.

Саванна прошла мимо него к берегу, а потом развернулась, и он оказался между нею и краем причала.

– Я вижу тебя насквозь, Рохан. – Она улыбнулась – и эта улыбка вызывала ассоциации с лезвием ножа. – Помнишь, как ты не жалел сил, в самом начале игры, чтобы заставить меня чувствовать себя уязвимой? – Саванна склонила голову набок, не спуская с него глаз. – Помнишь, как я говорила тебе приберечь для других эту твою хищную улыбочку,