так бесшумно выскользнула из комнаты, что я не услышал, как щелкнул замок.

Голоса в холле стали громче. Хлопнула входная дверь. Скрипнула дверь в столовую, и в комнату влетел мистер Таунли, немедленно обрушивший на меня шквал поклонов и улыбок.

– Прошу прощения, сэр. Вы ведь помните мой перевалочный пункт на причале Нормана? Мне нужно было проверить, чтобы груз для наших доблестных людей на Паулюс-Хук был доставлен сегодня вечером. Военный ум, похоже, совершенно не способен понять, что контролировать приливы не в моих силах.

Он отвел меня в свою личную комнату и предложил вина. Я навестил его отчасти для того, чтобы узнать о составленных им ежемесячных отчетах об арестах, которые мне следовало отправить с моими комментариями мистеру Рэмптону, а отчасти для того, чтобы обсудить расквартирование некоторых беженцев, имевших влиятельных друзей в Вестминстере.

Мы управились с делами за двадцать минут и поболтали о том о сем за бокалом вина. Я не стал упоминать о встрече с миссис Таунли и ее детьми, но завел речь о зимней программе Королевского театра, объяснив, что хочу абонировать ложу с начала театрального сезона в декабре.

– Винтуры, естественно, не смогут пойти в театр из-за траура. Но, надеюсь, вы присоединитесь ко мне, сэр.

– С удовольствием, – ответил Таунли.

– И миссис Таунли тоже, если это ее развлечет?

– Благодарю вас от имени своей супруги, сэр, но нет, – торопливо сказал Таунли. – Она редко выходит из дома по вечерам, а кроме того, не считает посещение театра приемлемым.

Я не стал задерживаться и вскоре откланялся.

Когда Таунли встал, чтобы проводить меня, его взгляд упал на лежавший на столе лист бумаги. Взяв бумагу, он помахал ею у меня перед носом:

– Совсем забыл. Вас спрашивал какой-то беженец.

– Ничего удивительного, – ответил я. – Значит, завтра на лестнице дома на Брод-стрит меня будет ждать еще один проситель.

– Полицейский, зарегистрировавший прошение, сделал приписку. Она сказала, вы с ней знакомы и за нее поручитесь.

– Она?

Таунли постучал пальцем по своему внушительному носу, напустив на себя плутоватый вид:

– Поначалу я решил, что тут замешаны сердечные дела. Наконец-то. Но, полагаю, это не тот случай. Она еще совсем маленькая, да к тому же грязная оборванка. – Он поднес записку близко к глазам и прищурился, поскольку тщеславие не позволяло ему носить очки. – Мирабель или что-то вроде того? Нет, Мехитабель. Мехитабель Типпет.

Глава 64

Они держали Мехитабель Типпет в тюрьме военной полиции, унылом здании в северо-западной части Боулинг-Грина. Я отправился туда прямо от мистера Таунли.

Часть здания была отведена для временного размещения беженцев, прибывавших в город без средств к существованию или друзей, которые могли бы за них поручиться. Эти несчастные вели жалкое существование. Их содержали в двух больших камерах: мужчин – в одной, женщин – в другой, и выводили на прогулку во двор между женским и мужским отделением.

Камеры располагались частично ниже уровня земли, так что летом там, по крайней мере, было прохладно. Перенаселенность стала проблемой для города, принявшего намного больше беженцев, чем он мог переварить, а те из них, кто не имел собственных средств, стали для правительства тяжким бременем.

В военной полиции меня хорошо знали, поскольку я нередко бывал там по служебным делам. Клерк провел меня по каменной лестнице вниз, в комнату, где ответственный чиновник выполнял роль старшего надзирателя, контролирующего прибытие и убытие беженцев. Старшим надзирателем был краснолицый виргинец, разжиревший на поборах, широкую возможность для которых открывала его должность.

И хотя я никогда не давал ему взяток, он встретил меня чрезвычайно любезно и, рассыпавшись в комплиментах, попытался ненавязчиво рекламировать себя, поскольку имел явно преувеличенное представление о моем влиянии в штаб-квартире и о тех привилегиях, которыми я обладал.

– Девочку привели или вчера, или сегодня рано утром, – сказал я. – Ее зовут Мехитабель Типпет, она из округа Уэстчестер.

– Я знаю, сэр. Она едва не прокусила мне руку, когда мы определяли ее сюда.

Боже правый, подумал я, у нее это уже вошло в привычку, она ведь и беднягу Грантфорда тогда укусила.

– Сейчас же приведите ее ко мне!

– Да, сэр, конечно. Хотите поговорить с ней здесь?

– Вы меня не поняли. Ее следует передать на мое попечение.

Надзиратель прищурил глаза. Интересно, какие грязные мысли на мой счет возникли у него в голове? Ходили слухи, что он не гнушался вымогательством сексуальных услуг у женщин, находившихся под его надзором. А ведь давно известно, что низкий человек склонен приписывать и другим самые низкие мотивы.

Впрочем, он хорошо понимал, что со мной лучше не связываться. Пыхтя от напряжения, он поспешил за надзирательницей, отвечавшей за женское отделение. Спустя десять минут эти двое вернулись с девочкой, зажатой между ними, как лесной орех в гигантских щипцах для орехов.

Если бы я столкнулся с Мехитабель на улице, то, скорее всего, не узнал бы ее, хотя с момента нашей встречи прошло менее двух месяцев. Она была тогда очень худой, это я хорошо помню, с копной темных волос. Но ребенком. Ее платье было залатанным и выцветшим, но чистым.

На ней было то же самое платье, но теперь не только залатанное и выцветшее, но и ужасно грязное и рваное. Она осталась такой же худой, а ее волосы казались еще более спутанными, чем тогда, когда мы застукали ее за ловлей рыбы в пруду в Маунт-Джордже. Лицо девочки уже не выглядело чистым, хотя кто-то явно попытался наспех вымыть его, отчего на платье остались грязные разводы.

Тем не менее самая разительная перемена состояла в том, что за восемь недель, прошедших после нашей встречи, она будто сразу резко повзрослела. В выражении ее лица чувствовалась настороженность. Крошечные грудки натягивали тонкую ткань платья. Да, она по-прежнему оставалась юной, но внезапно утратила все, что было в ней детского.

Потеряла? Или ее этого лишили?

– А как насчет вещей? – спросил я.

– Вот, ваша честь. – Надзирательница протянула мне потрепанную соломенную корзинку.

– Отдайте это ей.

Надзирательница беспрекословно повиновалась. Они со старшим надзирателем отошли подальше от девочки. Ну а та даже не смотрела на меня, ее лицо оставалось безучастным.

– Ты пойдешь со мной, – заявил я. – Я беру тебя на поруки.

Мехитабель не проронила ни слова, но пошла следом, держась в паре шагов от меня, точно побитая собака. Я вывел девочку на свежий воздух и остановился. Она озиралась вокруг, глядя на толпы народу и высокие дома. Возможно, впервые за свою короткую жизнь она видела большой город.

– Мехитабель… – произнес я.

Она облизала потрескавшиеся губы и провела рукой по бедру – жест, подходящий скорее для зрелой женщины и другого места.

– Что я должна