ребенка. Поэтому, прежде чем вести Мехитабель на Уоррен-стрит, где я не смогу ее контролировать, мне следовало допросить девочку и извлечь каждую крупицу информации, которой она располагала.

Я потягивал херес и смотрел, как она ест. Она сгорбилась над тарелкой, точно кошка над своей добычей, набивая рот едой. Закончив, она в два глотка допила портер. Ее щеки раскраснелись. Она выпрямилась и облизала губы. Потом зевнула.

– А ты часто бывала в Маунт-Джордже? – Я старался говорить как можно более небрежно, словно мной двигало исключительно праздное любопытство. – Я хочу сказать, перед тем как его сожгли.

Мехитабель подняла на меня глаза:

– Да, сэр. У моего отца были дела с мистером Фрудом, и отец иногда брал меня с собой, чтобы побаловать. А иногда он оставлял меня там на день или два, потому что экономка была ко мне добра и я помогала ей в буфетной.

– А дела твоего отца были связаны с фермой?

– Думаю, да, сэр.

– Ты ходила туда уже после начала войны?

– Сперва мы вообще не особо заметили войну, сэр, – кивнула девочка. – Поначалу все было совсем не так, как потом. Помню, мистер Джек уезжал на войну, а мистер Фруд сказал, что он вернется еще до окончания лета, ведь повстанцы долго не продержатся.

– Это, должно быть, происходило весной семьдесят шестого. – Я сделал паузу. – Миссис Арабелла тогда носила под сердцем ребенка.

– Ваша правда, сэр. – Мехитабель вытерла рот рукавом, теперь она окончательно расслабилась и даже прислонилась спиной к стене. – Бедная леди. А сквайр был прямо-таки на седьмом небе от радости. Не сомневался, что она подарит ему наследника. Только родился не мальчик, как вы сами знаете, сэр, да и родился тот ребеночек то ли мертвым, то ли уже не жильцом. Ужасное время, сэр. Я была одна в том доме, потому что отец оставил меня там, и вот тогда-то и пришел солдат повстанцев, в аккурат наутро после родов. Он…

– Что? Это было в тот самый день, когда они сожгли особняк?

– Ой нет, сэр. Пожар случился потом. А это было, когда сержант Пикетт пришел в первый раз, а сквайр был занят с Ювеналом в…

– Постой-ка, дитя. Не торопись. Позволь мне понять. Ты можешь вспомнить, когда это произошло? В какой день месяца?

Она сосредоточенно прищурила глаза и принялась задумчиво возить по тарелке лежавшую там ложку. Прошла минута, потом другая. Я открыл было рот, собираясь продолжить допрос, но тут в дверях кофейни возникла какая-то суматоха и послышались проклятия.

Мы с Мехитабель дружно устремили глаза в сторону двери. В кофейню с улицы торопливо вошел какой-то солдат. В спешке он натолкнулся на официанта, в результате чего целый поднос с пустыми пивными кружками взлетел на воздух.

Я сразу узнал солдата: это был ординарец Марриота. Солдат энергично зашагал в мою сторону, отодвинув рукой возмущенного официанта.

– Ваша честь! – Ординарец вытянулся по стойке смирно. – Письмо от майора Марриота, сэр.

Он протянул мне незапечатанный, небрежно сложенный бумажный квадратик, на внешней стороне которого карандашом торопливым и почти неразборчивым почерком Марриота было написано мое имя.

– Сперва пошел на Ганновер-сквер, ваша честь, как велел мне майор Марриот, а оттуда меня отправили в военную полицию, но, на счастье, часовой вас видел и…

– Придержи язык! – велел я.

Я развернул бумагу. Это было одно из лаконичных посланий Марриота:

Дорогой Сэвилл, из Ирландии под конвоем военного корабля «Робак» пришел караван судов. Срочная почта для вас.

Р. М.

Срочная почта? Но это никак не могло быть ответом Рэмптона на мой отчет о фатальной экспедиции в Маунт-Джордж и об убийстве капитана Винтура. Письмо, адресованное Рэмптону, ушло самое большее шесть недель назад, и он, возможно, еще не получил его. Но тогда к чему отправлять срочную почту?

Мы прошли по Бродвею до форта Джордж следом за ординарцем, расчищавшим дорогу в толпе. В штаб-квартире я поручил Мехитабель заботам ординарца и, дав ему несколько пенсов, велел отвести девочку в буфет. Мехитабель ужасно не хотела со мной расставаться, поскольку мое лицо было единственным знакомым ей в этой непонятной для нее и непонимающей толпе.

Я направился прямо в почтовый отдел. Увидев меня, старший клерк оставил офицера, которого обслуживал, и подошел ко мне со срочным письмом из Американского департамента. Адрес был начертан рукой Рэмптона. Я расписался за получение письма. Не в силах ждать, я вскрыл послание и отошел в сторонку, чтобы тут же прочитать его.

Почерк Рэмптона был слишком размашистым и крайне неразборчивым, словно мой начальник писал второпях и при плохом освещении, возможно, на портативном столе для письма, когда он трясся на ухабах в своем экипаже. Я нашел дату: 7 августа. Тот самый день, когда я начал писать свой аккуратно сформулированный отчет о поездке в Маунт-Джордж. Я прочел письмо, но не понял смысла отчасти из-за скорости, с которой пробежал его глазами, а отчасти из-за того, что новости, которые оно содержало, были настолько неожиданными, настолько невероятными, что мой разум просто отказывался их воспринимать.

Мой дорогой Сэвилл, у меня для Вас крайне огорчительные новости, и я не буду ходить вокруг да около. Миссис Сэвилл больше не находится в Лондоне. С прискорбием сообщаю Вам, что она уехала на континент на борту роттердамского пакетбота 5-го числа. И что хуже того, она была не одна. Она отправилась в путешествие с мужчиной, который в Лондоне представлялся как барон Георг фон Штрейхер, баварский господин, находящийся при дворе курфюрста Карла Теодора. Перед отъездом она весьма дерзко написала мне, что собирается принять католическую веру, что даст возможность папе римскому аннулировать ее брак с Вами и позволит ей выйти замуж за фон Штрейхера. Но она, кажется, не подозревает, что ни папа, ни ее любовник не собираются оказать ей подобную услугу. Фон Штрейхер такой же барон, как и я, и, весьма вероятно, уже женат. Со следующим пакетботом я отправлю Вам более подробное письмо. Нет нужды говорить, что весь Лондон обсуждает этот скандал, и это причиняет множество неудобств. Какая жалость, что Вы не сочли нужным взять эту глупую женщину с собой в Нью-Йорк.

Х. Р.

Лиззи, подумал я. Знает ли Лиззи, что мать бросила ее? И тут мне в голову пришла еще более страшная мысль. Августа наверняка не взяла Лиззи с собой в Роттердам или даже в Мюнхен, да? Я скомкал письмо в руке и с размаху стукнул кулаком по стойке. Все вокруг сразу притихли и, оторвавшись от своих писем, уставились на меня. Старший клерк, протянув руку, шагнул ко мне.

Я проигнорировал их всех. Покинув почтовый отдел, я нашел в буфете Мехитабель. Когда мы вышли из штаб-квартиры,