приложить неимоверное усилие, чтобы побороть страх. Гробница кажется нетронутой. Здесь тихо и спокойно. Никаких трупов — ни человеческих, ни животных.

Я не решаюсь подойти вплотную к камням, поэтому, стоя на расстоянии, замахиваюсь ведром и выбрасываю содержимое прямо к узкому выходу из гробницы.

Теперь мы квиты.

А дальше…

Дальше я поворачиваюсь и бегу сломя голову до самого дома.

Даже не хочу думать, что эта выходка может стоить мне жизни. Я и без этого вряд ли выживу. Но теперь я буду осознанно его ждать.

12

Забежав домой и отдышавшись, я беру в руки мобильный.

Звонить нонне Лучии? Или ну его?

Пока думаю, замечаю входящий звонок.

Как там старушка всегда говорит? «Заговори о дьяволе — и появятся его рога»?*

Нонна будто почувствовала, что я о ней думаю, и позвонила сама.

Она не моя родная бабушка, просто родственница по маминой линии — сестра прабабушки. Но так как все поголовно зовут её нонна (бабушка на итальянском)**, то я тоже не исключение. К тому же, она всегда так со мной мила, что я ощущаю её словно родную.

Несмотря на возраст, нонна Лучия знает имена каждого местного жителя, помнит все байки и страшилки, которыми любит пугать детей на городских праздниках, и обожает вкусно поесть.

В этом году ей исполнилось сто лет. Она — одна из сардинских долгожительниц, и очень этим гордится. Нонна ведёт активный образ жизни: в здравом уме, уверенно водит свой старенький серый «Мерседес» и ходит на танцы, где частенько подыскивает себе кавалеров. Словом, наблюдая за ней, я понимаю, что наслаждаться жизнью можно и в сто лет. Жаль, что я, скорее всего, до такого возраста не доживу…

— Лина! Сокровище ты моё! — раздаётся на том конце скрипучий голос. — Знаешь, ты мне снилась на днях. Про тебя тут все говорят.

— Ага, знаю.

— Ну давай, рассказывай, что у тебя там стряслось? — говорит она так, будто уже догадывается о моей… проблеме.

— Нонна, ты нам часто рассказывала о гробницах, — я сразу перехожу к делу. — Можешь ещё раз рассказать, кто в них живёт?

— Живёт? В гробницах? — переспрашивает нонна Лучия. — Миленькая, тут все говорят, что ты осталась без мужа, и всё, что тебя интересует, — это гробницы гигантов?

— Ага, — отвечаю, даже не подумав.

— Ты про гробницу за вашим домом?

— Да.

— Ты кого-то видела?

Повисает молчание. Я сглатываю.

— Возможно, — почти шепчу я, всё ещё переживая, что нонна может меня не так понять.

Слышу, как она тяжело вздыхает в трубку.

— Так и знала. Не зря ты мне снилась. Я завтра к тебе приеду, и ты мне всё расскажешь.

— Но я под арестом, — предупреждаю я старушку.

— Пфф… Поверь, вряд ли кто заметит моё появление. Я попрошу этого засранца Менегедду, чтобы добавил меня в список людей, которые могут тебя навещать, для профилактики депрессии. Мне сто лет и я, дорогуша, могу позволить ездить куда захочу. А вот тебе — ни шагу за территорию поместья. И потом, это не телефонный разговор.

Чёрт. Бабулька права. О чём я вообще думаю? Мой мобильный же могут прослушивать.

Закончив разговор, я смотрю на часы. Время — четыре часа дня…

В конец измученная, принимаю душ, надеваю свою самую лучшую пижаму — кто знает, если существо решит сожрать меня сегодня, то хотя бы я буду красивой и чистой. Падаю на кровать и засыпаю.

* * *

Просыпаюсь уже на закате, когда солнце окрашивает небо красно-фиолетовым. Некоторое время борюсь с ощущением, будто кто-то дышит мне в шею. Волосы на теле встают дыбом.

Это опять оно? Подкралось? Постепенно я начинаю привыкать к уровню страха в моей крови. Это даже заводит в неком смысле…

Осмотревшись спросонья, понимаю, что никого рядом нет.

Интересно, если я подготовлю свою самую большую сковородку и попробую как положено огреть монстра при первой возможности — он это почувствует? Или просто растворится в воздухе?

Встаю и привожу себя в порядок, с болью подмечая, как выцвели мои волосы.

Надо будет попросить Адольфо, чтобы выпросил мне поездку к парикмахеру…

Боже, о чем я вообще думаю?

Делаю пучок на голове и принимаюсь за ужин. Жаль, что никто не знает, станет ли он для меня последним… Так что я намерена насладиться им как положено.

Развожу огонь в зоне барбекю, достаю мясо и какую-то пыльную бутылку красного вина из погреба. Папа насобирал такую большую коллекцию местных вин, что ими можно напоить наш городок.

Огонь потрескивает. Аромат жареного мяса достигает носа. Не зря я так старательно возилась с тушей кабана.

Жаль бедное животное, подошедшее к моему дому в самый неудачный момент… Но что поделать. Либо едим мы, либо едят нас.

И судя по всему, совсем скоро наступит моя очередь быть разделанной и съеденной.

Я слышу лёгкий шепот и отвлекаюсь от манящих, тлеющих углей. По телу пробегает дрожь.

Оно здесь. Я чувствую его присутствие.

Вглядевшись в темноту кустов, я замечаю два алеющих глаза. Он опять наблюдает за мной.

Негодование пересиливает страх.

— Я ещё не поела! — бросаю я, и слышу, как шепот сменяется на странный звук, похожий на размеренное мурлыканье. По нему я определяю, что сейчас он не собирается ужинать мной.

Пришёл-таки.

Не знаю что ударяет мне в голову, но я бросаю ещё один стейк на решётку гриля.

Может, оно захочет попробовать новое блюдо. Не только же ему жрать сырую человечину. Если понравится жареное мясо кабана — я готова готовить ему каждый день. Холодильник всё равно забит. Не жалко.

Наливаю себе бокал красного вина и выпиваю залпом, надеясь, что это уймёт внутреннюю дрожь. Надоело бояться. Жидкость обжигает! Это уже не вино, а уксус какой-то.

Вслед за бокалом вина выпиваю несколько глотков воды, думая о том, какой смысл коллекционировать эти бутылки, если потом их невозможно пить?

Когда оба стейка остаются ещё сочными внутри, я снимаю их с решётки и укладываю на белоснежные широкие тарелки. Немного свежемолотого перца, крупной гималайской соли… И я даже забываю о последних мерзких днях и о том, что из кустов на меня пялится чудовище. В моё оправдание можно сказать, что я не помню, когда в последний раз полноценно ела.

Беру одну из тарелок и несу в сторону красноглазого монстра. Шепот усиливается, вызывая головную боль. Меня снова сковывает ужас, и я не решаюсь подойти вплотную к кусту, из темноты которого на меня пялится оно. Я оставляю тарелку на поляне, словно приманивая дикую собаку.

А потом возвращаюсь