просто врачом ему никогда не стать. Приглашенные из адмиралтейства пациенты, в отличие от обычных горожан, неосведомленных, кто есть кто в госпитале и в городе, пришли не только полечиться и за советом. Они пришли поглазеть на настоящего арданского государя с близкой дистанции. Илан, насколько мог, вел себя обычно. 'Проходите, на что жалуетесь, давно ли болит, чем лечились, раздевайтесь'. На 'раздевайтесь' некоторые любопытные даже не рассчитывали и не были готовы. Один чудак вообще отказался, и зачем приходил?.. Несмотря на это, Илан выловил среди них две серьезные хирургические патологии, с которыми лучше не медлить, одно, далеко зашедшее заболевание, характерное для людей с ослабленной нравственностью, и несколько человек, которым лучше регулярно наблюдаться, одного перенаправил на прием к доктору Рауру в легочное на завтра, одну женщину отвел к Гагалу в акушерское, другую отправил с листом назначений к доктору Никару в процедурку, раздал довольно много лекарств и истратил порядочно стерильного инструмента, а к обеду все, пришедшие скопом, вдруг закончились.

  

  Отправил Мышь с инструментом в дезинфекцию и пошел проверить отделение. Снова всё до подозрительности спокойно и прилично. Если не считать Обморока, которого доктор Никар строго отчитывал возле второй послеоперационной, прижав авторитетом в угол за выступом стены.

  

  Вы, молодые и идеалистически настроенные люди, не знающие жизни, говорил доктор Никар, считаете, будто пролить кровь - это красиво. За идею, за родину, за счастье всех во всем мире, за вождя, за честь, за славу, просто сдуру, красота для красоты. Кровь-то, может быть, и красиво льется. Но только кровь. К несчастью, человеческий организм содержит еще много других физиологических жидкостей, про пролитие которых под воздействием высокого момента забывается. Из человека текут сопли, слюни, пот, мокрота, гной, экссудат, моча, блевотина, слизь и неоформленное в кал кишечное содержимое, иногда ртом. Все это потом, на больничной койке. Течет некрасиво, плохо пахнет, пачкает все вокруг, кто-то должен с этим всем возиться после вашего глупого жеста с пролитием крови. Выносить, вытирать, отмывать, и снова - выносить, отмывать, вытирать, и снова... Потому что кровь течет у вас максимум четверть стражи, а все остальное, если повезет, декаду-другую, а если не повезет, всю оставшуюся жизнь. И, раз вы влезли в эту кашу с пролитием крови, будьте любезны, и все прочее считать благородным и красивым, не воротить нос и не считать врача вам за прислугу. Врач, как вы, дураки, кровь не проливает, разве что для вас же, дураков, из вены в вену, чтобы вы жили. И врач из легочного, получающий за свои труды туберкулез суставов или внутренних органов, и врач из хирургии, работающий с гноем и умирающий из-за этого от инфекционного воспаления внутренней оболочки сердца, для вас не герои. Они тихие люди и уходят тихо, часто на своем боевом посту. Но вы не цените это как заслугу, умер и умер. Кто это поймет и оценит, кроме коллег-врачей? А коллеги вам не расскажут, им незачем пугать возвышенно настроенную молодежь физиологическими жидкостями, молодежь от этого в обморок падает, но почему-то затрудняет этим тех же врачей...

  

  Обморок стоял бледно-зеленый, вжимался в стену и страдальчески смотрел в пол.

  

  Ну, ясно все с Обмороком. Опять. Не привык еще. Наверное, к повторному сунулся, а там как раз брюшную полость через дренажи промывают. О физиологических жидкостях, кроме, может быть, слез, он сроду не задумывался. Знакомство с ними оказалось трудным. Хорошо, что не на своей шкуре, Обморок, порадуйся хоть этому. Не из тебя торчит девять трубок, большая часть которых подшита к коже, не из тебя течет самое разное отделяемое, где само, а где от промывания, и не в тебя сейчас вливают и выливают отовсюду, где только можно представить себе, и где нельзя...

  

  - Давай-ка, я тебя спасу, - произнес Илан, с трудом оттесняя масштабного доктора Никара в сторону. - В палате сейчас кто?

  

  - Кайя, - отвечал Обморок, выползая из угла по стенке. - Она просила отпустить ее поесть.

  

  - Пойдем, отпустим.

  

  - Он прав, - сказал вдруг Обморок, когда они отошли на несколько шагов. - Все хотят всё и сейчас. Не думают, какой ценой, и что будет потом, после войны...

  

  - Конечно, доктор Никар прав, - согласился Илан. - Бери Кайю и идите обедать, я посижу вместо вас.

  

  И снова непорядок в палате. Кайя должна быть, но Кайи нет. Понятно, почему в детском всегда жалобы на недостаток чего-то. В первую очередь там господствует недостаток ума и дисциплины, а остальные недостатки - следствие. Рыжий лежит на боку, отвернувшись к окнам, и по позе похоже, нехорошо ему. Обморок бросился первым, чувствует, когда что-то не так. Или эмпатия хорошая, или повадки Рыжего изучены. Обежал кровать, руку под голову подсунул, за ладонь взял, зашептал что-то. Жалеет. А как же 'он солдат', как же 'не нуждается'? Быстро меняется отношение к себе и к другим, стоит ситуации из игр в честь и славу перейти в дело... День сегодня для Рыжего сложный, ничуть не проще, чем вчера. Острой боли уже нет, но лекарственное оглушение из головы вытряслось, и вместо него пришло осознание болезни и полной беспомощности - ни встать, ни сделать что-то самому, даже самое простое. То, что слепой и немой, не добавляет простоты состоянию. Только хуже.

  

  Илан проверил маркировку на биксе с инструментом - свежий, утро, хоть тут подсуетились. Прочел последние записи в листке, взял стетоскоп, послушал, обстучал, дышит симметрично, на сердце без шумов. Повернул на спину, посмотрел шов, пощупал живот. Сегодня никакой имитации зрения, глаза у Рыжего совершенно слепые и несчастные, жесты невпопад, Обморока находит, наугад водя рукой в пространстве. Илан стал набирать в шприцы лекарства. Глушить больше не будем, был бы здесь один, без жалелки, можно было бы подержать еще под снотворным, но, раз есть Обморок, пусть старается. У него получается неплохо, он научился необходимому уходу и даже шепотом выговаривает 'я с тобой' и 'хороший', хоть и запинается, и голос его еле слышен, а еще у него от собственного разворота в понимании действительности иногда бледнеют щеки, а иногда розовеют уши. Проблем со здоровьем, не считая обычных послеоперационных, у Рыжего совершенно никаких, ничего лишнее не болит, нигде не осложнилось, не отвалилось и не выросло, не упало и не подскочило. Просто стало тяжко на душе, собственная слабость злит и огорчает. Сильный и,